Вниз

Dragon Age: We are one

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Пыльная быль » Там, где кончается здравый смысл [1 Зимохода, 9:32 ВД]


Там, где кончается здравый смысл [1 Зимохода, 9:32 ВД]

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

http://s5.uploads.ru/ZIUtN.jpg

Там, где кончается здравый смысл [1 Зимохода, 9:32 ВД]

…И начинается кутеж без правил
Время суток и погода: дело к вечеру, снаружи уже стемнело, холодно и ветер подсыпает мелким снегом
Место: «Висельник», Нижний город, Киркволл
Участники:  Андерс, Мариан Хоук
Аннотация: Первый День — удачное время, чтобы поздравить своих друзей и близких, запланировать задачи на грядущий год, а после устроить сумасшедшую вечеринку и безудержно надраться вдрызг. Дальнейшие события не предопределены, вероятность безрассудных действий приближается к критической. Станет ли на утро мучительно стыдно? Определенно да.
Кто-то в злоупотреблении не замечен, хотя тоже пришел. Кажется, это было не лучшим из решений, но уже поздно поворачивать назад.
 

Справедливость осуждает не без оснований.
Его опять никто не слушает.

+2

2

Никто и никогда не видел, чтобы Хоук напивалась в такое говно.
Разномастная публика «Висельника» шепталась, смеялась, присвистывала, громко аплодировала и пила за ее здоровье: каждую секунду зарабатывая с десяток пожеланий жить богато, счастливо и хорошо, Мариан отплясывала на столе. Приглашенные менестрели не поспевали за ее ритмом: Хоук танцевала так, как будто бы знала, что завтра ее разобьет паралич, и не планировала сбавлять обороты. Ее соперники выбыли из состязания уже давно: Изабела ликвидировалась еще на пятой минуте («восполнить запас алкоголя в крови», так она сказала), несмотря на большие надежды, которые возлагала на подругу Мариан. Она осталась единственным бойцом на танцевальном поприще. Говорят, что один в поле не воин, но Хоук поставила перед собой цель опровергнуть эту вековую истину. У нее получалось: гибкости и арсеналу выкрутасов Мариан мог бы позавидовать профессиональный танцовщик.
- Счастливого Первого Дня! – задорно проагитировала Хоук, зажигая толпу.
- Счастливого Первого Дня! – с готовностью отсалютовала своими кружками достойная публика.
А потом Мариан зубами выдернула пробку из очень красивой бутылки и облила ее пенистым содержимым весь передний ряд. Кажется, это было орлесианское шампанское – действительно, трудно было ожидать от Хоук чего-то другого, при всех ее деньгах. Толпа завизжала, кто-то отпрянул, а Мариан расхохоталась как одержимая. Происходящее тщательно документировал Варрик: материалом для написания увлекательного чтива он был обеспечен на год вперед. Некому было остановить это безобразие: Авелин устранилась еще в самом начале кутежа, сославшись на большую занятость – праздничная ночь Первого Дня была тем временем, когда на улицы для разборок высыпали слегка подвыпившие криминальные элементы и творили беспредел, который под силу было остановить только капитану стражи. К тому же, Авелин совершенно не умела пить.
- Всем выпивку за мой счет! – проспонсировала аттракцион невиданной щедрости Хоук. Публика еще не успела насытиться (читай: набухаться), а потому отреагировала на предложение одобрительным хором голосов.

Несколько интересных фактов о Мариан Хоук. Факт первый: несмотря на то, что ее любимым праздником с детства был Первый День, сегодня она пила не только за успешное начало года. Поводов накопилось предостаточно: Хоук обмывала обустройство родового поместья Амеллов, письмо от Карвера, который, как выяснилось, пережил посвящение в Серые Стражи, и удачную сделку Варрика по продаже добра, унесенного с Глубинных троп. Ну и что, что она уже отпраздновала все эти события несколько месяцев назад? Первый День виделся ей уникальной возможностью снова вспомнить все хорошее и выпить за то, чтобы грядущий год был еще лучше.

Факт второй: обычно Хоук никогда не напивалась в такие дрова. Она трезво оценивала свои силы и пила ровно до тех пор, пока в глазах не начинало двоиться; от следующих кружек она благоразумно отказывалась и сворачивала вечеринку, тем самым демонстрируя чудеса выдержки. Осторожность была обусловлена необходимостью вставать рано утром и идти пахать, да и пропивать деньги, зарабатываемые на экспедицию, было бы верхом идиотизма. Но это было давно: теперь Хоук была богата и ей не приходилось заботиться о таких вещах, как ранние подъемы, встречи с нанимателями и помощь матери по дому. Ей вообще не приходилось ни о чем заботиться: с поместьем легко управлялся Бодан на пару с сыном, мать заведовала счетами и домовой книгой, а Мариан… Мариан занималась корреспонденцией. Жизнь молодой аристократки из Верхнего города была скучна и однообразна. Неудивительно, что Хоук до сих пор тянуло в мрак и декаданс Нижнего города: там жили люди, которых она знала, и кипела суетливая жизнь, напоминающая ей о Ферелдене.

Факт третий: когда Мариан напивалась, у нее срывало все тормоза. Будучи трезвой, она и так не производила впечатления взрослого уравновешенного человека; с алкоголем же ее шансы сойти за адекватную женщину и достойную жительницу Верхнего города сводились к нулю. Несмотря на то, что вечер начался относительно безобидно – мирная посиделочка в люксе Варрика, несколько партий в «Порочную добродетель» и отменные праздничные закуски, - это не помешало их компании быстро и качественно накидаться. Все началось с того, что Варрик попросил выкатить из погребов «лучшее, что есть в этой таверне». Корф шутку оценил и вскрыл для них бочку гномьего эля. Что случилось потом, Хоук помнила плохо. 
Зато она хорошо помнила, как оказалась на столе. Кто-то вызвал менестрелей – музыканты были приезжими ребятами из Викома, которые как раз подрабатывали на вот таких праздниках, – и заказал «чего-нибудь ферелденского, чтоб душеньку, сука, пробрало». Это был верный ход. Верный и очень опасный: патриотичная Хоук не могла устоять перед кабацкими песнями своей молодости, а потому она очень быстро оказалась в центре событий. Начав разогрев с баллады о нелегкой судьбе мабари Андрасте, благородные менестрели переключились на сборник «Маленьких легенд» барда Филлиама – и вот тут-то началась настоящая жара.

- Хэй! В Киркволле цветами встречают героя!
Нагинс, Нагинс, в легенды пролез!
Наместник его пригласил на второе!
Нагинс, Нагинс, деликатес!

Хоук басила громко и душевно, притопывая ногами в такт музыке. Создатель не обделил ее слухом: Мариан пела так, как поют люди, которые завтра готовятся уйти на войну и убиться насмерть. Она отжигала за все проебанные в долговом рабстве у Миирана праздники, за все свадьбы и именины деревенских соседей, на которые она не попала, съехав в Киркволл, и за все скучные приемы в Верхнем городе, которые ей пришлось посетить.
Вокруг мелькали лица – мужчины и женщины, пьяные и счастливые, знакомые и не очень; добрая Хоук чувствовала безграничную любовь к этим людям и верила, что сегодня они все разойдутся по домам хорошими друзьями. Если вообще разойдутся: Мариан была так пьяна, что сомневалась в том, что сможет найти дорогу в поместье, а ночевать у Гамлена она стала бы только через свой труп.

Все было чудесно ровно до тех пор, пока в хороводе лиц она не вычленила одно знакомое. Очень хорошо знакомое. Это приятное лицо она часто видела в своих снах (порочных и не очень) и могла подолгу зависать на светлых ресницах, обрамляющих красивые карие глаза. Хоук не знала, почему вдруг подумала о ресницах, но ей было пофиг. Если пьяному море по колено, то Мариан могла вдоль и поперек пройти Амарантайнский океан и не намочить сапог.
- Веселись как ферелденец! – объявила Хоук и завершила свое зажигательное выступление прыжком со стола строго вперед.
Конечно, она могла рассчитывать, что ее поймают. Кто, если не она. Но ситуация вносила свои коррективы: публика была уже пьяна и насытилась зрелищами. И еще, несмотря на наличие ферелденской части, она была преимущественно киркволльской. А киркволльская публика, завидев падение героя с вершины, деликатно отворачивается и продолжает веселье в другом месте, чтобы не ухудшать его и без того плачевное состояние.
В полете Мариан сгруппировалась и ушибла только локти, а голова у нее и без того была дурная. Андерс пострадал больше: Хоук сбила его с ног. Впрочем, она успела просунуть ладонь между затылком Андерса и полом, так что в итоге она все равно была самой ушибленной. К тому же, она потеряла память.
- Что? Где я? Что происходит? – спросила Мариан, не сдвинувшись с места. А потом она посмотрела на того, кого придавила. Внимательно посмотрела. Светлые ресницы из ее грез были очень близко. Так близко, что она могла коснуться их своими ресницами, если бы склонилась ниже еще хоть на дюйм. Градус романтического напряжения рос с каждой секундой, проведенной Хоук верхом на Андерсе. Еще немного, и она совершила бы непоправимое (не факт, что она стала бы об этом жалеть).
Но вместо непоправимого случилось невероятное – Хоук опомнилась. Слегка.
- Ой. Ой-ой-ой. Ох, Создателя ради, прости-прости-прости! - ударилась в извинения Мариан, поднимаясь с места. Попытавшись встать, она упала еще раз, теперь уже к Андерсу на колени. – Я хотела не так! То есть, я хотела тебя, тьфу, на тебя, нет, в смысле, к тебе! – Хоук сориентировалась с третьей попытки. Учитывая, что она была пьяна в дупель, это был не такой уж и плохой результат. – Давно ты тут стоишь? Я думала, ты уже ушел...

+2

3

Для сегодняшнего вечера Андерс был непростительно трезв.
Он явился в «Висельник» позже всех, когда покормил Горжетку и подготовил лечебницу к утреннему наплыву посетителей, хотя это больше напоминало крайний рубеж перед началом безжалостной войны. Праздники для него лично уже давно превратились в событие спорное: тот же Первый День отмечают сейчас повсюду, а утром опомнятся и соберут в кучу ушибы, ссадины, разбитые лица и вывихнутые конечности, чтобы мужественно донести их до Клоаки — давай разбирайся, целитель ты или кто? Некоторых своих постоянных клиентов он успел заметить еще на входе и только покачал головой в ответ на приветствия, мол, осторожнее там. Это не имело никакого смысла.
Если бы его призывы к осторожности воспринимали всерьез, работы бы уже давно не осталось, а в Киркволле наступили мир и процветание. Скорее рыцарь-командор сложит свои полномочия, чем местные забияки перестанут бросаться в драку за честное имя, победу в споре и «а ну-ка повтори, что ты там сказал про мою мать?!».
Но это не было поводом для огорчений. Настроение у Андерса выдалось на редкость незлобивое — вот, его даже Фенрис с вечно недовольной рожей не раздражал.

А еще человек, как известно, привыкает ко всему. К необходимости рано вставать и поздно ложиться. К обязательствам перед людьми, которые часто даже не знают его имени. К осторожности и осмотрительности в моменты затишья, ведь храмовники вряд ли развесят предупреждающие листовки заранее, если решат совершить церковноугодный рейд. Разве что дышать в Клоаке полной грудью Андерс все еще не рисковал, но остальное становилось делом заведенных порядков — время шло, жизнь подстраивалась под окружающие условия.
Именно так он и начал приспосабливаться к компании Хоук — непримиримые антипатии немного сточились о совместные вылазки и вечера, проведенные за одним столом, пусть даже с такими радикальными взглядами Андерс был далек от закадычной дружбы с подавляющим большинством. Но он, по крайней мере, уже без труда мог вынести такое общество в худших его проявлениях дольше часа — то было побочной причиной, по которой он все-таки решил заглянуть в таверну этим вечером.
Основной — компанию собирала Мариан Хоук. Даже с ее стремительным взлетом по лестнице уважаемых людей не изменилось ровным счетом ничего: человеком она оставалась предельно душевным, часто заглядывала в лечебницу и помогала ему по делам, особенно в первый месяц после возвращения, когда очередь из пациентов тянулась снаружи и вылазки на Рваный берег приходилось делать через день. Еще Андерсу порой казалось, будто после Глубинных троп между ними с Хоук образовалась какая-то особая эмоциональная связь, но он гнал от себя эти опасные мысли и сводил все к совместно пережитым злоключениям. Все свои участившиеся размышления о ней он сводил туда же, ведь это было так удобно. И любовался он ей, потому что… потому что.

В любом случае, отказывать ей в приглашении он не захотел. Кружку эля ему придвинули сразу же, но Андерс проигнорировал — проявлял чудеса выдержки и самоконтроля там, где многие сломались бы дважды. Иногда разговор мог быть и не про алкоголь, но в этом случае все-таки про него.
Это успело стать местной шуткой. Притчей во языцех. Где-то в одном ряду с двусмысленными намеками Варрика на их с Мариан крепкую дружбу, только без необходимости испытывать неловкость.
Андерс не соврал, когда сказал, что больше не пьет. Вообще.

Дело было не совсем в том, что Справедливость порой вел себя как сварливый папаша — не ходи в сомнительные заведения, не общайся с недостойными личностями, избегай увеселительных мероприятий, его ведь даже шумные разговоры могли вывести из себя. Андерс признавал право голоса и необходимость совместных решений безоговорочно, но за прошедший год в его жизни случались некоторые моменты, когда он мог внаглую забить на запреты и накидаться вдоволь. Поблекшая на фоне такого подселенца природная совесть не замучила бы его совсем, ограничивайся проблема только вежливостью к сотоварищу. Но это поверхностное объяснение Андерс использовал скорее как способ избегать лишних вопросов — у одержимых свои заморочки, причем это едва ли не самая безобидная из всех. Вот что тут можно обсуждать, кроме как «интересно, Справедливость тоже сделался бы пьяным»?
На самом деле он соблюдал обет трезвости из-за простого человеческого чувства под емким названием «страх». Андерс действительно боялся. Справедливость, который не отличался терпимостью к противоположным взглядам, в моменты неистового буйства мог сорваться и попытаться перехватить контроль. Его и без того было непросто (а иногда и невозможно) сдерживать, что стало бы, получи он возможность распоряжаться поплывшим сознанием? В лучшем случае он высказал бы свои претензии всем присутствующим, унес строптивое смертное тело куда подальше, заботливо усадил на стул и прочитал скучную лекцию о влиянии благочестивого поведения на их глобальную цель. В худшем…
Андерс слишком хорошо помнил, что может сделать Справедливость в худшем случае. Такие фестивали неоправданной жестокости были ему ни к чему.

Поэтому трезвый Андерс как обычно со свистом проигрывался в карты, рискуя даже сегодня нажить себе проблем с последующей компенсацией. В люксе Варрика с хорошо знакомыми лицами действовали менее жесткие условия, но это не особенно спасало: играть достойно он так и не научился, а везение с самого начала устранилось из-за его спины. После первой неудачи Андерс уже засобирался уходить, но чувство несправедливости толкнуло его на еще одну партию; Справедливость, впрочем, настаивал, чтобы в таких примитивных потребностях он прикрывался чем-нибудь другим.
К счастью, это продлилось недолго. Все напились настолько, что потеряли всякий интерес к азартным играм и разбрелись по «Висельнику» — делать в галдящей толпе было решительно нечего, поэтому через праздные разговоры и алкогольные пары он медленно, но верно пробирался к выходу. Может, успеет еще застать и поздравить Лирен, а потом можно и поспать…

Но тут Хоук начала плясать.
Андерс застыл там, где стоял — не то, чтобы он замечал за собой любовь к пьяным танцам, но у него и без того были неразглашаемые причины засмотреться на это представление. Она была в самом неадекватном из своих состояний, когда уже поздно втихаря прятать кружку или разбавлять пойло водой, и даже это праздничное безумие ее не портило; он вообще мало представлял, что может пошатнуть Мариан в его глазах, кроме совсем уж надуманных сценариев. Веселилась она заразительно, и он сам не заметил, как стал кивать головой в такт ритму.

— Чего мы ждем? — поинтересовался Справедливость нетерпеливо; разулыбавшийся Андерс вздрогнул, посерьезнел и отвлекся. Он хотел попрощаться с Мариан, но очень сомневался, что она, во-первых, это запомнит. А во-вторых, ему не хотелось ее отвлекать, после такого напряженного года пусть повеселится за всех и сразу.
Тем более ему на самом деле было пора.
Одно было хорошо: он оказался близок к тому, чтобы свести ситуацию к патовой — дескать, друг мой Справедливость, твои опасения разумны и взвешены, но сегодня ты переволновался зря. Если бы ему достало убедительности, то он получил бы мораторий на нравоучения в ближайшие пару дней, потому что Справедливость болезненно переживал свою неправоту и отказывался в нее верить, погружаясь в себя и собирая новые доказательства. Конечно, образ мышления духа был безнадежно далек от человеческого, но иногда в попытках его понять стоило подбирать близкие и понятные аналогии.
— Вот видишь? Я же обещал тебе, что все будет прилич…
И именно в этот решающий момент на него спикировала Хоук.

Если и говорят, что в какие-то мгновения жизнь проносится перед глазами, то вот это оно: правда, у Андерса скорее проносились все те шуточки, намеки, двусмысленные прикосновения и странные взгляды, которыми все больше изобиловало их общение. Кажется, он едва не прикусил язык, а еще напрочь разучился дышать — от неожиданности и прижавшей его Хоук, чье лицо теперь так вызывающе над ним нависало. Он тем более и за спину ее непроизвольно обхватил, что сделало их еще ближе: вытаращив глаза, Андерс очень некстати вспоминал, что нечто подобное он однажды неумышленно увидел в Тени, когда придремал наконец после нескольких бессонных часов из-за разнывшегося затылка… Так, стоп. Это было просто его болезное состояние. Вот в тот раз так точно.
— Такое ты подразумеваешь под приличиями, — процедил Справедливость, хотя Андерсу показалось: прошипел. Но это, верно, какая-то ошибка, скорее у него после падения голова пошла кругом и даже не сразу удалось осознать, что на самом деле произошло.
Они с Мариан не держались друг от друга на безопасном расстоянии в лес вытянутых рук, но такое случалось впервые. Андерс сглотнул и мужественно пережил марш мурашек от пальцев до самой шеи через спину. Втайне он уже обзавидовался: Хоук ведь наверняка все забудет, а ему теперь с этим жить.

Несмотря на то, что он все еще чувствовал себя пристукнутым на все тело и душу, второе падение уже не застигло его врасплох: ну, куда тут хуже? Среди всех этих извинений, в которых некоторые пассажи заставляли сердце отбивать чаще от замешательства, он все-таки вычленил самый здравый момент, одновременно пытаясь принять сидячее положение.

— Мерриль расспрашивала меня про кошку, — Андерсу очень нравилось говорить про Горжетку, но в какой-то момент почудилось, что Мерриль над ним насмехается, как тогда с сэром Ланселапом. Может, это было и не так, но демон разберет этих долиек! Про демонов они тоже говорили, как обычно. —  Я собирался уйти, но теперь не могу. Давай-ка вместе попробуем встать…

Это было очень важно. Можно сказать — необходимо, потому что в таком интересном положении он чувствовал себя на грани чего-нибудь нехорошего, непонятного, попросту неправильного. Тем более в его голове сейчас и без того творилось мрачное торжество вперемешку с язвительным негодованием, поэтому за безграничную вменяемость он тоже не ручался.

Садясь, Андерс просунул руки подмышками у Хоук и подтянул ее к себе, освободив ноги ниже колена, крепко обнял за плечи. Это тоже было плохо, но не настолько, как несколько секунд назад. Всего лишь грязный пол «Висельника», Мариан сидит у него на коленях, и они вдвоем в тесном объятии; к счастью, до сих пор никакого внимания публики. Где-то вдалеке прыснула Изабела, но он не смог разобрать, смотрит она в их сторону или куда-то еще.
Дальше было быстрее: ненадолго освободив одну из рук, Андерс оттолкнулся ею от пола и с трудом поднялся, бережно поддерживая свой развеселый груз, устоял на ногах и попытался поставить на них Хоук, пока она не убилась снова. Кажется, получилось.

— Так. Мариан, — сказал Андерс очень доверительным тоном, продолжая сжимать ее плечи на всякий случай. — Возьми себя в руки и скажи мне честно: ты сейчас в порядке?

Конечно, она была не в порядке! Но вряд ли бы это признала, поэтому он спрашивал скорее про последствия жесткого приземления, не про количество беззаботной радости загула в крови.

+2

4

Киркволл мог быть хоть трижды самым распоганистым городом Вольной Марки, но кое-что в нем Мариан безоговорочно нравилось – это полное отсутствие интереса у местных к делам ближних своих. Иными словами, всем было попросту насрать на то, что сейчас на полу совершалось (или могло свершиться) какое-то непотребство. То ли дело в Ферелдене! Стоит тебе сделать что-то, входящее в длинный список действий, заслуживающих общественного порицания, как ты становился персоной нон грата в Лотеринге. Пошла с мальчиком на сеновал? Стыд-то какой, а ведь даже не замужем! Загулялась с девками допоздна? Растяпа и гуляка, еще матери небось не помогает!
То ли дело Киркволл. Двое сидят в обнимочку на полу? Да ради Создателя, подумаешь, пусть сосутся! В Первый День всегда так: кто-то танцует на столе, кто-то дерется, а кто-то под шумок обжимается в тихом уголке. Хоук могла с гордостью поставить галочки напротив первого и последнего пункта в своем праздничном списке. Оставался второй, но для пьяных конфликтов Мариан была слишком благодушно настроена. В этом своем состоянии несостояния она не смогла бы обидеть и муравья.

- Развлекайся, Хоук. Ферелденцы лучшие, конец дискуссии, - как бы между делом подытожила Изабела, проплывая мимо их с Андерсом затейливой телесной конструкции. При этом она несла в каждой руке по кружке эля и умудрилась не пролить на них ни капли. Видимо, утоляла жажду после танцевального марафона. – Ты была неподражаема.
Хоук даже не обратила на нее внимания. Ею завладела сонная покорность: Мариан зевнула и уложила голову на плечо Андерса, отказываясь сотрудничать и усложняя процесс подъема на ноги раз в десять. В этом она руководствовалась простой логикой: смысл противиться неизбежному? Хоук решила отдаться на милость судьбе (просто отдаться Андерсу она бы тоже была не против) – этой штормовой буре, которая швыряла хлипкое суденышко ее жизни из стороны в сторону. Ну и просто швыряла: шатало Хоук знатно, потому сопротивляться Андерсу она не смогла бы, даже если захотела - а она бы не захотела.

- О, отлично. Теперь мне не придется организовывать вынос тела Хоук, - нехорошо посмеиваясь, отметил выскочивший как демон из коробочки Варрик - не иначе как дежурил где-то за углом с пером наизготовку. Потом он посмотрел на Андерса и поиграл бровями. – Справишься, Блондинчик?
Что Варрик имел в виду под словом «справишься», Мариан не знала, но была уверена, что говорил он точно не про то, что подразумевают другие люди. В его исполнении обыденные слова приобретали совершенно иной смысл. Недаром же Варрик считался хорошим писателем. Он мог обозвать героя своей книги «мудаком», а читатели принимали это за комплимент.
Хитрый гном самоустранился из ситуации так же быстро, как остатки здравого смысла из головы Хоук. Вспомнив о присутствии Андерса, она осветилась при звуках знакомого голоса, улыбнулась и закивала невпопад, заранее соглашаясь со всем на свете. Мариан смотрела на него так, как будто он только что снял для нее с неба луну, а не всего лишь помог подняться на ноги. Хотя помощь ей была нужна решительно: пытаясь встать, она с чувством измяла Андерсу все бока (случайно, а не нагло пользуясь возможностью), пока не зацепилась за перья в его куртке и не обрела землю под ногами.

- Про кошку? Ко-о-отик. У тебя есть котик! И сам ты тоже ко-о-отик. Ой, у тебя прядка выбилась, - проигнорировала (но оценила) чужую заботу Хоук, улыбаясь на Андерса совершенно невменяемой улыбкой. Ее распахнутые глазища полыхали. Потом она аккуратно заправила светлую прядь на место, коснувшись пальцами высокого лба. – Я поправила.
Как того и следовало ожидать, предупреждение малость запоздало.
Понять, сделала Хоук это нарочно или она взаправду не отдавала отчет своим провокационным действиям, было сложно. Сложно было все: стоять на ногах и не падать, держать голову поднятой и не пускать слюни на куртку Андерса, слышать музыку и не пританцовывать. Менестрели играли хорошо – так хорошо, что Мариан заказала бы их себе на похороны. Судя по тому, как у нее утром будет раскалываться голова после сегодняшнего веселья, похороны не заставят себя ждать.

- Мне охренительно, Андерс, - вернулась к изначальному вопросу Хоук. Конечно, как еще она могла себя чувствовать, когда ее только что с чувством истрогал мужчина ее мечты? Кажется, он сказал еще что-то про руки… – Почему ты хотел уйти? Тебе скучно? Хочешь, я тебя развеселю?
Складывалось ощущение, что Хоук предлагала доброму целителю-альтруисту из Клоаки что-то незаконное. Она могла: наемничье прошлое, связи в подпольном мире и собственная шайка друзей-самоубийц делали из Хоук образцового главаря преступной группировки. Мариан привстала на цыпочках и потянулась к Андерсу вперед – не иначе как показать, что такое настоящий криминал, - как ноги вновь подвели ее. Вместо задуманного Хоук трогательно повисла на шее Андерса. «Трогательно» - это так ей показалось. На деле Мариан вцепилась в многострадальную куртку хваткой мабари, которому скомандовали «фас».

- Ты только не отпускай меня. Я мозги выблюю, - честно предупредила краса и гордость Верхнего города. Стоило ей поверить: в состоянии алкогольного опьянения в Хоук просыпалась редкая тяга к паталогической честности.
Она ступала по полу как по ножам – легкими танцующими шагами, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. По-хорошему, ей нужно было домой, но Мариан считала, что вечер был далек от завершения. Во-первых, Андерс сейчас держал ее в самом приятном захвате, а выворачиваться из него Мариан не стала бы даже под угрозой усмирения. Во-вторых, она где-то просрала свой плащ и перчатки. Она могла бы просрать все остальные элементы праздничного туалета, но ее вовремя остановили от совершения необдуманных поступков. К отплясывающей на столе Хоук Киркволл был готов. К голой Хоук – определенно нет.
Она бы не рискнула выходить на мороз без одежды – даже несмотря на то, что рядом с ней был целитель, который наверняка не оставил бы Хоук в беде и нашел способы ее согреть. Мариан могла подсказать ему парочку. Ее богатое воображение, одурманенное алкогольными парами, генерировало порочные сценарии с феноменальной скоростью.
- О, моя любимая песня, - вдруг обрадовалась Мариан. И ведь действительно: пока она предавалась пьяной рефлексии и пыталась устоять на ногах, менестрели переключились на что-то менее бойкое. Кажется, это была баллада «На Красном распутье». Давным-давно она слышала эту песню в исполнении звонкоголосой рыжей сестры Церкви из Лотеринга, а потом плакала под нее вместе с подружками у костра, напившись стащенного из дома самогона в День Лета. Ах, беззаботная юность и все эти воспоминания…

- Мне вкус поцелуя под ясенем снится
И миг обещания, данного ей.
Белеют ромашки у милой в кудряшках,
У самой красивой невесты моей!

- Андерс? Анде-е-ерс… - хихикнув, заговорщически прошептала Хоук, тепло выдохнув ему куда-то в шею. – Давай ты меня потанцуешь? А потом я разрешу тебе отнести меня домой. То есть, проводить.

+2

5

Иногда Андерсу всерьез казалось, что Создатель его ненавидит.
Он мог уйти из «Висельника» на мгновение раньше, а Мариан могла не спрыгивать со стола. Могла и спрыгнуть, но на кого-нибудь другого — нет, эта мысль Андерсу отчего-то и вовсе не понравилась, хотя отрицать правду было сложно: существовало множество вероятностей, из которых его угораздило попасть в одну из самых неудобных. Хорошо хоть не в «самую», потому что там наверняка творились страшные вещи. Такие, о которых не принято говорить вслух и которые попадаются в Тени усталым целителям… ай, ну сколько можно! В общем, те, о которых постоянно пишет чудовищно популярный Варрик.
Когда тот оказался рядом, Андерс сделал страшные глаза и был готов поклясться, что мольба о помощи в этот его отчаянный взгляд затесалась тоже, однако все оказалось тщетно: Варрик прошел мимо, и вместе с ним исчезла последняя надежда выпутаться из этой ситуации без особых моральных потерь. Тогда Андерс оглянулся растерянно, но не заметил ни одного знакомого лица. Ладно, ни одного знакомого трезвого лица, и это не особенно меняло дело: просить о чем-то серьезном крепко подвыпившую банду Хоук было все равно что зря сотрясать воздух, а вот нарваться на непристойные шуточки — проще простого. Удивительно, что из всех язвительных высказываний и подколок в его адрес такие заставляли раздражаться побольше прочих, хотя и были самыми мирными. Наверное, во всем виноват Справедливость, который теперь тоже его ненавидел.

— Котик, которого ты мне сама и подарила, — начал красноречиво вздыхать Андерс и забыл выдохнуть в тот момент, когда рука Хоук остановилась на его лбе. Мариан была благодушна до ужаса, непредсказуема и ничего не стеснялась, а у него из-за внезапного прикосновения, кажется, начало взаправду сводить челюсть. Зато прядка больше не щекотала.
Это была сущая мелочь, но граница между допустимым и неприемлемым сделалась такой острой, что Андерс ее почти чувствовал и очень хотел вычертить нечто подобное между ними по привычке. Умом, не сердцем. Ведь это именно сердце не давало ему ретироваться вообще всякий раз, когда их крепкая дружба доходила до каких-то угрожающих отметок; не только в этот момент, всегда.
Просто когда Мариан не напивалась, ему было немного проще держаться рамок. Ну, как немного…
Сейчас приходилось выносить два груза ответственности одновременно — один, праведно возмущенный и отбивающий этим возмущением в затылок и виски. И второй, который повис у него на шее и мог поступать настолько своевольно, насколько хватало решительности и не хватало здравого смысла. В глубине души Андерсу нравилась в Хоук даже эта пьяная непосредственность, за происходящее он не злился на нее ни мгновения. Разве что испытывал недовольство, которое взращивал в нем Справедливость, но считал его обезличенным.
Другое дело, что он никак не мог разделить с ней ни это чувство, ни это обстоятельство. Он ощущал себя неуместно, поэтому все еще собирался вернуться в лечебницу и точно знал, что так будет лучше для всех, но не хотел обижать Мариан, не собирался ее оставлять и уж тем более начинал сомневаться, что ей следует продолжать свои бурные возлияния. Непредвзятое целительское мнение, если так угодно — на правах рекомендаций и прислушиваться необязательно, хотя очень стоило бы.
Особенно в такие моменты, когда она собиралась совершить  нечто провокационное. Особенно в них! На его счастье, ситуация получалась двоякой: с одной стороны, из-за своего состояния Хоук его чуть не пришибла, а с другой — именно оно помешало ей сейчас сделать что-то. Наверное, он даже не хотел бы узнавать, что именно.

— Мне не скучно, — заверил ее Андерс с облегчением и зачем-то успокаивающе погладил по спине. Видимо, чтобы успокоить самого себя. — У меня просто остались дела в лечебнице. Важные. Я ненадолго сюда зашел.
Предупреждениям про мозги он внял очень серьезно — шутки шутками, но Мариан вряд ли преувеличивала. Андерс выглянул за ее макушку, прищурился и очень вежливо попросил Создателя об услуге в последний раз, чтобы в таверне нашелся хоть один свободный стул. Но Создатель тут же показал ему неприличный жест через ответное послание: стулья, на которых не развалились сомлевшие от выпивки и тепла посетители, уже были задействованы в построении башни. Наверное, туда кого-нибудь усадят после под улюлюканье толпы, он уже этого не застанет — Андерс не был пьян, Андерс мог подойти и забрать один из этих стульев для своих личных нужд, но свободу его передвижений невыносимо осложняла Мариан. Это становилось проблемой.

А потом его подставили менестрели.
От голоса Хоук Андерс вздрогнул и сначала только помотал головой, собираясь на полном серьезе отказаться. Так выглядела одна из тех нелепых ситуаций, над которыми принято посмеиваться поутру — мол, давайте простим друг друга за вчерашнее и все забудем — и в такой ситуации лучше всего находится в равноценном положении: Мариан хотела танцевать, Андерс хотел вернуть все на круги своя, из-за этого у них получался только конфликт интересов. Но вести с ней переговоры было сложно. Зато возможность проводить до дома в целости и сохранности… Справедливость считал, что смысла не имела. Андерс был склонен поспорить.
Он тоже хорошо помнил эту песню: на ней закончилось веселье в той таверне, куда он завалился во время очередного побега из Круга — сначала все пели и плясали, а потом случилась затянутая и подхваченная «На Красном распутье», хотя ее никто даже не просил. Многие сделались совсем смурными, а некоторые девушки даже расплакались от наплыва драматических переживаний. Самой симпатичной Андерс подставил свое плечо в расчете на дальнейшее приятное знакомство, но на последнем куплете в таверну ворвались злющие храмовники — и все.
Кто знает, расстроился бы он так же сильно, ворвись эти храмовники сейчас?..

— Я дотанцую тебя до дверей, Мариан, — поколебавшись, Андерс все-таки согласился. — И потом мы пойдем.
Он уже решил, что отдаст ей свою накидку, если не подвернется ничего получше — в Клоаке был такой лютый холод, что он все-таки оделся потеплее, когда собирался в «Висельник»; доберется уже до Верхнего города без обморожений, ничего страшного не случится. Ему ведь даже сейчас достанется намного больше проблем: может ли поддатая Хоук танцевать так, чтобы не оттоптать все ноги? Почему-то эта мысль показалась забавной.
Андерс выпрямил спину. Перехватил Мариан покрепче — опять же, помня о мозгах! — но в первую очередь для того, чтобы она нигде не покалечилась ненароком. Они были так близко, так непозволительно и откровенно близко, что ему даже дышать стало сдавленно и тяжело. Или просто в таверну никто давно не запускал морозный воздух. Да. Справедливость бил в набат, но Андерс просто закрыл глаза, помня о благих намерениях и представляя, как выкидывает духа из своей головы — и повел.

— Осталось лишь холм перейти, да речушку,
А сердце так рвется скорее быть с ней.
Белеют ромашки у милой в кудряшках,
У самой красивой невесты моей.

Менестрели и вправду хорошо справлялись, стоило отдать им должное. Наверное, его начинало размаривать еще от и растопленного камина, потому что Андерс вдруг почувствовал себя немного спокойнее: не настолько, чтобы счесть все происходящее адекватным, но настолько, чтобы попробовать с ним смириться. Хоук теперь не походила на свое предыдущее отплясывающее отражение ни разу; осторожно уворачиваясь от разносчиков эля, он прижимал ее к себе и чувствовал, какая она теплая и как часто бьется ее сердце. Помнил о том, что они танцуют к выходу, потому что так надо. Считал и следил за ритмом. Только и всего? Только и всего.

— Наш ясень уж виден. Бегу по дороге.
Эльфийские стрелы огня горячей.
Белеют ромашки у милой в кудряшках,
У самой красивой невесты моей.

— Это правда твоя любимая песня? — спросил Андерс у Мариан так, чтобы она его услышала. То есть, на ухо. Ему было проще говорить, чем молчать и прислушиваться к ощущениям, чтобы потом бессильно выгребать из этого фонтана изобилия все недопустимое. — Мне казалось, тебе должно нравиться что-то повеселее…

Отредактировано Андерс (2019-09-26 16:28:49)

+2

6

- До дверей так до дверей, - не стала долго ломаться Хоук. В состоянии алкогольного опьянения она демонстрировала удивительную покладистость. Можно было предложить ей инвестировать все свое состояние в Костяную Яму и она бы без базара подписала нужные бумаги. Но человек, которому она сейчас вверяла (во всех смыслах этого слова) свое пьяное тело, был не из тех, кто воспользовался бы ее беззащитностью. Это умиляло. Умиляло и расстраивало одновременно.

И на этой чудесной ноте Хоук позволила утанцевать себя в толпу. У Андерса был идеальный рост, он был выше Мариан, но ненамного - в самый раз для того, чтобы Хоук могла без проблем закинуть руки ему на плечи и уронить тяжелую голову на грудь. Наверное, она могла бы задремать вот так, повиснув на Андерсе мертвым грузом и прижавшись щекой к перьям на его курточке. Она слышала биение его сердца – учащенное «тук-тук», наводившее на нее приятную сонливость. Или даже «тыгыдык-тыгыдык». Мариан еще не решила и почему-то это показалось ей смешным: она с того ни с сего хихикнула и прижалась к Андерсу еще плотнее (хотя, казалось бы, куда уж). На нее накатило пьяное умиротворение: от Андерса приятно пахло какими-то травами и сам он весь располагал к тому, чтобы его хотелось оплести ногами и руками и никуда не выпускать.

Поэтому счастливая Хоук просто наслаждалась моментом и тихо подпевала менестрелям, покачиваясь и волнуясь на нетрезвых ногах, как спелая пшеница. Андерс держал ее крепко – этого было достаточно, чтобы не наебнуться снова. Мариан старалась двигаться аккуратно; учитывая, что она перестала дружить с координацией после хрен знает какой по счету бутылки эля, Хоук показывала неплохие результаты. Несколько раз она по неосторожности наступила Андерсу на ноги, но по сравнению с тем сотрясением, которое он получил из-за ее феерического приземления раннее, это было сущей мелочью.   
А потом Андерс что-то у нее спросил. Хоук не была уверена в том, что правильно поняла его вопрос. Звуки долетали до нее как из-под толщи воды. Теплой-теплой воды.

- Это замечательная песня. Она же о любви, - так же тихо ответила Мариан и на всякий случай покивала головой. Как будто это было само собой разумеющимся. Как будто ее удивляло, что Андерс сам до этого не додумался («ну что ты, дурачок, это из-за тебя я знаю все песни о любви»). Кажется, она хотела сказать что-то еще – что-то, что беспокойно скреблось у нее в затылке невысказанным признанием, страшным-престрашным секретом, - но Хоук была слишком пьяна и сразу же об этом забыла. – А тебе она нравится?

Однажды кто-то умный сказал Мариан, что у самых веселых людей самая грустная душа. Это звучало как цитата из скверной книжки Варрика о сердечных муках, над которой он втайне работал в перерывах между их приключениями; Хоук за глаза называла ее «Сборником Сахарных Откровений» и держала черновики рукописи на самой высокой полке домашней библиотеки – там, где их не нашла бы даже пронырливая Изабела. Оправдывая звание самого веселого человека в их компании, большую часть времени Хоук задорно творила беспредел и непотребство, но иногда на нее находило что-то эдакое. Тогда она, тяжело вздыхая о своей судьбе-судьбинушке, доставала те самые «Мечи и щиты» и… И, в общем, м-да. Мариан не нравились грустные истории, зато нравились истории о любви; и так как подавляющее большинство историй о любви были грустными, Хоук приходилось довольствоваться тем, что есть, и послушно грустить вместе с ними.

Когда песня кончилась и вновь сменилась чем-то бодрым, Мариан не сильно расстроилась. Она только погладила Андерса по плечам – ее всегда заводили его широкие красивые плечи, интересно, что будет, если снять с них накидку? – и затаенно вздохнула. В этом вздохе было что-то необычное. Неприличное. Мысли о расходящихся плавными линиями плечах Андерса не давали ей покоя. Мариан резко покраснела – так, словно ей на лицо плеснули краской, от уха до уха. Или она просто перегрелась. Температурная реальность ударила по Хоук только сейчас: в «Висельнике» было так же жарко, как и в ее фантазиях. Неудивительно, что даже дышать стало как-то тяжело. 
- Душновато здесь, - пожаловалась Мариан, не отлипая от Андерса – несмотря на то, что именно это нарушало естественную терморегуляцию, и так похеренную алкогольными парами. – Пора нам выбираться отсюда.
Хоук совсем не смущало то, что она собиралась выходить на улицу без верхней одежды. Да чего греха таить - в таком состоянии ее бы и с голой задницей не смутило. Мариан открывала все новые и новые глубины, бесконечную бездну дурных наклонностей. Будет хорошо, если утром об этом никто не вспомнит.

- Счастливого Первого Дня! До свидания, ребята! – на прощание крикнула Хоук в толпу, очаровательно улыбнувшись. Та часть празднующих, которая была еще в состоянии что-то соображать и на что-то реагировать, помахала ей кружками. Остальные продолжали заниматься бурными возлияниями. Кто-то прокричал сверху: подняв голову, Мариан обнаружила там двух энтузиастов, которые, усевшись на потолочных балках, привязывали к ним веревку. «Висельник», ха. И как только они туда забрались? Как они будут поднимать тело? Возможно, с помощью той сомнительного вида пирамиды из стульев?..

Из-за всех этих мыслей о высоте Мариан затошнило. Резко. Вероятно, содержимое ее желудка решило сообщить Хоук о том, что ее организм не намерен мириться с подобным обращением. Нельзя смешивать орлейский брют и антиванский бренди, а потом рассчитывать, что все будет заебись. Мариан бросило сначала в жар, а потом в холод. Перспектива выблевать мозги еще никогда не была так близка.
Когда с формальностями было покончено, Хоук метнулась к выходу. Кажется, она вовсе забыла о существовании Андерса: Мариан унеслась прочь с такой скоростью, которая подразумевала наличие спасительного ведра где-то в провинции Андерфелса. Она могла упасть, запутавшись в пьяных ногах, но не упала, потому что Мариан Хоук была женщиной, которая раз за разом совершала невозможное. Собрав по дороге к выходу все углы и пробив ногой путь к свободе, Хоук красиво увернулась от ввалившейся в таверну парочки и выкатилась на улицу.

Это было как прыгнуть в снежный сугроб после долгой сессии в ферелденской бане. Как без спроса матери плюхнуться в лохань с ледяной водой в жаркий летний полдень. На улице было так холодно, что Мариан мигом забыла и про тошноту, и про ведро, и про все на свете. Мысли как будто выключились: Хоук смотрела на падающие снежинки и прислушивалась к музыке из «Висельника», которая была слышна даже на улице.
А потом до ее обалдевшего тела дошло, что что-то не так.
- Твою ж нахрен! Ай! Подштанники Андрасте, что ж так холодно, блять!.. – разразилась тирадой Мариан. Оказывается, ферелденская наследственность не подразумевала абсолютную устойчивость к морозу. В поисках спасения от киркволльской зимы Хоук обняла ближайший столб, кокетливо украшенный бумажными гирляндами. Кто-то очень умный (кажется, это был тот самый человек, который втирал ей про веселых людей с грустной душой) однажды сказал ей, что когда холодно, надо обниматься. Мол, так теплее. Тепла Хоук пока не чувствовала, зато столб придавал ей уверенности. Уверенности стоять на ногах, потому что Мариан все еще была пьяна, и пьяна беспробудно.

Как-то запоздало Хоук вспомнила о том, что у нее был спутник, которого она оставила в «Висельнике». Наверняка он потребует объяснений. «Прости, я боялась, что меня стошнит, поэтому убежала прочь, чтобы ты не видел моего позора». Или «у тебя ведь такая красивая курточка, было бы плохо, если я ее запачкала». А еще можно ударить решительным «я сильная и независимая и сама выбираю, где и когда мне блевать, уважаемый».
Короче говоря, для подоспевшего Андерса у Хоук была целая коллекция убедительных доводов. Но она почему-то забыла о них сразу же, как только он подошел.
- Андерс, а ты знаешь шутку про кувалду на морозе? Ну, ту самую, которую надо лизать… - выдала Хоук. Удивительно, что у нее все еще не заплетался язык. – Вот сейчас мороз, а кувалды нет. Непорядок. И полизать нечего...

+3

7

Начинало казаться, будто сегодня коварство поджидало Андерса буквально в каждом моменте жизни: он не страдал суевериями и вряд ли заметил бы даже написанное «не выходи из Клоаки, не совершай ошибку» на стене, но теперь память заботливо подкладывала ему перечень всех дневных неурядиц. Блекло он припоминал, как с самого утра залил весь пол в лечебнице кипящим отваром — лопнула не прогретая в спешке колба, но это было настолько неважным, что он только кинул видавшую лучшие дни тряпку и отвлекся на пациента, помянув об этом недобрым словом потом. Ближе к полудню Горжетка заинтересовалась игрой с завязками кисета, который Андерс отдал ей на растерзание без всякой задней мысли. Она незаметно забралась в него головой, запуталась и бестолково крутилась из стороны в сторону, прежде чем он заметил и немедленно бросил все дела, освободив ее мордочку, пыльную и всклоченную. Потом куда-то запропастился ключ. После он задержался в «Висельнике», где на него свалилась Хоук, и это событие с лихвой выигрывало у всех предыдущих.
А теперь — песни о любви. У Андерса было странное чувство, будто Мариан дала самый емкий и честный из возможных ответов, но он все равно ждал чего-то более удобного. Что она отшутится, придумает какую-нибудь внезапную хмельную метафору, и это хоть немного разрядит неопределенность обстановки…

— Нравится? — переспросил Андерс как-то растерянно, очевидно переоценив свою способность вести осознанный диалог. — Да. Наверное, да.
Он умолчал, с чем ассоциировал эту песню раньше, потому что его ферелденские воспоминания больше не имели смысла — честнее было сказать «нравится теперь», но тогда бы наверняка пришлось объясняться, почему все изменилось сейчас. Он мог наплести что-нибудь про знающих толк менестрелей, приятную обстановку и приподнятое настроение в канун праздника, которое все делает лучше, но это было не совсем правдой. Вернее, совсем не ей.
И потому объяснений Андерс не хотел. Там ему мерещилось топкое бездонное болото, которое он обходил по кромке осторожных откровений, рискуя каждый раз сорваться в трясину излишнего «ты ведь помнишь, ради кого я спустился на Глубинные тропы?», «давай поговорим о том, как я забрал твой кушак у Горжетки» или «наши встречи — это единственное хорошее в моей жизни; с тех самых пор, как в лесу близ Амарантайна я совершил кое-что непоправимое, о котором никогда тебе не рассказывал». По законам жанра, из такого родилась бы потребность в новых объяснениях, вынужденных выводах и нежелательных решениях, а потому это могло все испортить; и потому же оставалось недопустимым. Особенно в тех условиях, которые он определил для себя сам с великодушного благословения (требования) Справедливости.
Андерсу хорошо удавалось отделять необходимость от мимолетных порывов и он ценил добрую дружбу, а еще Мариан могла решить, будто это болото будет ей по колено — не лучшее время, чтобы ляпнуть что-нибудь лишнее.
Хотя всегда оставался шанс, что к утру она забудет все происходившее.
Проверять Андерс не собирался.

Тем более у Хоук и без того хватало способов пошатнуть его равновесие — сначала в прямом, теперь и в переносном смыслах. Глядя в ее искренние глаза, полные каких-то волшебных и очень опасных эмоций, Андерс тоже подумал про духоту, про избыточные физические взаимодействия, про запрещенные мысли, которыми выложена дорога в то самое болото… глубоко вздохнул и на всякий случай в подробностях представил себе влажную гангрену ноги. Это было немного подло. Это кощунственно и безнадежно портило момент. За это в глубине души ему все-таки было неудобно перед Мариан, даже если она ничего не подозревала (кажется, вряд ли она могла), зато надежно отрезвляло разум — ну, должен же хоть кто-то из них оставаться в здравом рассудке и принимать адекватные решения?
Дело ведь было не в том, будто ему хотелось, чтобы она наконец-то от него отстала. Вернее, немного в этом, но не по враждебной причине. И не по причине усталости. И не потому, что ему не нравилась ее компания или она сама, просто Справедливость… нет, валить все на него было бы тоже неправильно. Андерс почувствовал себя странно — как человек, который всерьез раздумывает о каких-то невысказанных ответах, о которых его даже не спрашивали.
И еще больше захотел выйти на свежий воздух. Благоразумие и сговорчивость были чертами, за которые он бы сейчас честно поблагодарил Мариан, но не успел. Она исчезла из его поля зрения так быстро, что Андерс только успел крикнуть ни к кому не обращенное «постой!», после чего спешно ретировался следом, едва не сбив с ног улыбчивую разносчицу эля. Кажется, кто-то весело прокомментировал этот почти случившийся конфуз, но он махнул рукой, даже не оборачиваясь.
Около дверей на него посмотрели с каким-то двусмысленным одобрением. Андерсу это очень не понравилось, но он не успел определить для себя оскорбительный подтекст или хотя бы сделать хмурое лицо — что-то подсказывало, что Хоук не отвязалась бы от него так быстро без какой-нибудь нехорошей причины.

К счастью, она была не в том состоянии, чтобы уйти слишком далеко.

У Мариан, самозабвенно обнимающей столб, был настолько трогательный вид, что ему вдруг захотелось погладить ее по голове и поцеловать в лоб. Строго по-дружески, конечно. Неуместность момента и эта безотчетная нежность сочетались неожиданно хорошо; даже в этом безудержном пьянстве он не видел никаких поводов для раздражения. Видимо, слишком привык к Хоук. Привязался. Еще при первом знакомстве он хотел бы никогда этого не делать, но теперь, когда все оставалось в пределах разумного — пусть иногда и только его упорными усилиями, но вокруг было веселье и праздничный разгул, разве имел он право винить? — Андерс задумывался о том, что в этом нет ничего… ужасного? Как минимум настолько, насколько их дружбу считал ужасной один категоричный в суждениях дух. И как же он был неправ...
По крайней мере, до этой секунды.   
Потому что именно сейчас, когда Андерса одолело это мимолетное чувство спокойствия, — настолько редкое, что он был благодарен даже за эти крупицы, —  Хоук вдруг понадобилось очень доверительно и убийственно серьезно заявить про
лизание
кувалд
на морозе.

«Чего?..»

— Ну, можно ведь не ограничивать себя кувалдами... — выдал он от неожиданности, намереваясь то ли пошутить, то ли просто сформулировать что-то развернутое, но оборвался на полуслове. Одновременно он со скрипом осознавал, о чем только что сказала Мариан, и как он начал отвечать ей сам.
Раньше бы он почувствовал воодушевление: задел для похабного юмора и непрозрачных намеков был блестящим.
Но не здесь, не сейчас и не для него.

Андерс выдержал образцовую паузу — лучшую из всех пауз, к которым он когда-либо прибегал в своей жизни вообще. Даже Справедливость при существовании в мертвом теле Кристоффа удостаивался меньшего; но там Андерс скорее молчал, чтобы распалить его раздражение в мелочах.
Тут он хотел добавить что-нибудь такое, чтобы Хоук не подумала… ладно, он сам не знал, чего не должна была подумать Хоук.
Хотя, судя по всему, слишком много задумывался он сам.

— Неприемлемо, — если раньше можно было сказать, что Справедливость нетерпеливо стучится в его мысли, то теперь он фигурально выбивал дверь с ноги. Андерс поморщился, коротким и нервным движением потерев висок. Внутренние баталии были последним, о чем он сейчас мечтал.
— Ты ведь даже не представляешь, о чем мы говорим!
— Не представляю. Но разве ты не указал бы мне на мое невежество, говори вы о чем-то подобающем?
— Дело не в «неподобающем», а в... – Андерс почувствовал замешательство, бессилие и нарастающую апатию. — Ладно. Туше.
В этот момент он ясно осознал две вещи: во-первых, существовали те нюансы речевых оборотов смертных, которые он никогда не стал бы объяснять Справедливости. Во-вторых, ему следовало бы и дальше воображать отвратительное, чтобы ненароком не переключиться на что-нибудь другое. 
«Покой нам только снится», вот только с некоторыми его снами — нет, даже там никакого умиротворения.

«Создатель, дай мне сил».

— То есть, я хотел сказать, — пробормотал Андерс, разглядывая лицо Хоук в поисках здравого смысла, но ничего подобного там не нашел, – что сейчас не лучшее время для кувалд. Даже несмотря на мороз. Лучше заниматься чем-то более подходящим.
Он потер друг о друга подмерзшие ладони и молча принялся отстегивать свою перьевую куртку. Просто потому, что вспомнил про холода; вот только наблюдай за этим Варрик, он бы сразу схватился за перо, и его можно было бы понять. Такой чудовищно удачный момент…
Да здравствуют неосторожные слова и сомнительные поступки, а ведь он не выпил ни глотка! И теперь чудовищно об этом сожалел.
«Это провал», — подумал Андерс отстраненно, продолжая внимательно смотреть Мариан в лицо. В ее волосах рассыпались мелкие хлопья снега, и она была очень, очень красивой. Даже в своем нынешнем состоянии.

— …Например, отвести тебе домой. И ты скоро замерзнешь, — объяснил он наконец внезапный фокус с раздеванием, если вдруг разогретой выпивкой и танцами Мариан стало бы непонятно. Хотя он удивился бы, страдай она невыносимо от жары, особенно после объятий со столбом в стылую зимнюю ночь. — Знаешь, сколько пациентов сейчас захаживает в лечебницу, потому что теплую одежду придумали не для них? Лучше не сворачивай на этот путь.
Ему не совсем понравилось то, что он сказал. Это был очень нечестный способ выразить извечное «я за тебя беспокоюсь», но он уже наговорил достаточно; Андерс только вздохнул, обхватив Мариан за плечи и отлепив от столба. 
Дальше дело было за малым — укутать ее в перья, рассмотреть результат своих трудов и попробовать не смеяться.
В последнем он стремительно проиграл.

— Извини, — Андерс прокашлялся, примирительно подняв руки. — Тебе идет. Просто подумалось: я на самом деле так выгляжу со стороны?..
В далекие времена Амарантайна у него было очень много времени и желания объяснять, почему перья —  это свежо, стильно и вовсе не модная катастрофа. Сейчас это не имело значения. Он был слишком занят проблемами магов Киркволла, подпольем, вездесущими пациентами…
И Хоук. Андерс твердой рукой притянул ее к себе, пока она не попробовала отправиться на новые поиски приключений. 

— Держись, здесь подморозило и теперь легко убиться, — объяснил он и эту необходимость, как будто Мариан могла начать протестовать. — Хочешь, я вернусь в «Висельник» и поищу твой плащ?
Оттуда доносились радостные вопли, звон стекла и непонятный грохот. Андерс подумал, что в том хаосе поиски вряд ли возымеют успех.
Уж лучше снять с себя еще что-нибудь — возвращаться он не хотел.

Отредактировано Андерс (2020-05-31 16:58:42)

+1

8

- Чем-то более подходящим? – переспросила Хоук, зачем-то облизав губы; учитывая, что при этом она все еще обнимала столб, получилось и вполовину не так обольстительно, как она планировала. – А у тебя есть идеи?

Что-то шло охренительно не так. Или, наоборот, так: просто Мариан, темным и сосредоточенным взглядом наблюдавшая за тем, как Андерс стряхивает с себя одежду, никак не могла взять в толк, почему до сих пор к нему не присоединилась. Или почему они все еще на улице: следовало вернуться в «Висельник», по-дружески попросить Изабелу одолжить свой номер на одну ночь, а потом сотворить с Андерсом самое откровенное и черное непотребство, которое Мариан была в силах себе представить - а представить она могла очень и очень многое.

К сожалению, черному непотребству не суждено было случиться сегодня: Хоук поняла это, когда ее бескомпромиссно отодрали от столба (хотя в идеале формулировка предполагала замену «от» на «у»). Неожиданно подумав об этом, Мариан вздрогнула – или вздрогнула из-за чужих рук, легших на ее плечи и обнявших пернатым теплом.
«Ах вот ты какой, - умильно думала Хоук, ощущая, как ее безнадежно затапливает волной нежности: этого было достаточно, чтобы все пошлые мысли хотя бы ненадолго оставили ее беспокойную голову, - ферелденский олень».
- Не надо в «Висельник», - только и смогла выдавить она вслух, раздавленная чужой заботой. – Не уходи.
В груди горело тепло, ведь на самом деле никакое опьянение не могло затереть чем-то пустым и пошлым желание Хоук просто побыть с Андерсом.
«Создатель милосердный, какие охуенные у него плечи».
… или могло.

Хоук переходила от одной стадии опьянения к другой молниеносно. Беспокойно переступая ногами по льду, она без слов напевала что-то невыносимо грустное и лиричное - стало быть, ферелденское народное. Это в таверне ей было весело: радость праздничного чуда и необъятное чувство любви едва помещались в ее сердце, наполняли руки и ноги пружинистой энергией, призывая плясать и голосить, дать счастью выход, чтобы оно изнутри не разобрало Мариан на части. Сейчас счастье было другим: в ночном свете оно казалось хрупким и просилось в бережные ладони, чтобы его укрыли от хлопьев снега (когда Хоук в последний раз видела нормальный снег?) и холода, поднесли к губам, согрели пьяным дыханием – или согрели кого-то, кто так удачно оказался рядом. Андерс – добрый и понимающий Андерс, у которого есть котик, который пожертвовал ей свою куртку, который обнимал ее сейчас за плечи, чтобы она не убилась – лучше всех подходил на эту роль. Изабела сказала бы, что Мариан дала бы ему (свое сердце, конечно) не задумываясь; это действительно было так, но, кажется, Андерсу не нужно было, чтобы ему давали, ведь он с готовностью отдавал все сам – и куртку, и заботу, и внимание, но только не то, чего так хотелось Хоук, но о чем она боялась просить даже в нынешнем состоянии; поэтому Мариан не придумала ничего лучше, кроме как облечь свою печаль в слова. 

- Вот ты сказал, что мне идет. Мне много чего идет. Шелка всякие, платья… - сухо шмыгнула носом Мариан, пытаясь выдать что-то осмысленное. – Я же богатая теперь. А мне не надо.
Это были опасные настроения. Опасные и очень тоскливые: в адекватном состоянии Хоук отбивала их с ловкостью заправского игрока в шлеп-киянку, но сейчас, связанная по рукам и ногам алкоголем и близостью небезразличного ее сердцу (хоть пьяному, хоть трезвому) человека, она была беззащитна.

К счастью, ее мысли запнулись: не успев уйти дальше идеи о том, что «деньги – тлен», Хоук поскользнулась на льду. Она удержала равновесие, потому что не отцеплялась от Андерса ни на секунду; это было выше ее сил. Было страшно представить, как они доберутся до Верхнего города – и доберутся ли вообще.
- А вот в Лотеринге такой херни не было, - возмутилась Хоук, пытаясь устоять на ногах. – Там столько грязищи, что не промерзает ничего. Домой хочу.
Договорить Мариан не успела – а ведь ей хотелось на всякий случай прояснить, что под «домом» она подразумевала далеко не поместье в Верхнем городе. Из-за поворота доносилось пьяное многоголосье: счастливые люди хохотали, били бутылки и пили за то, чтобы в грядущем году в Киркволле прибавилось аристократов, которых можно безнаказанно грабить. Если бы не последнее, Хоук подумала бы, что это местная молодежь притаилась за лачугами с ворованным бухлом и компанейски отмечает Первый День, но она помнила о своем потрясающем везении. В будние дни она так часто натыкалась на головорезов во время прогулок от Верхнего города в Нижний, что сейчас не сомневалась в том, что им предстоит встреча с подвыпившей и агрессивно настроенной шпаной. Предупреждение Андерса о том, что здесь можно убиться, неожиданно обросло новым смыслом.

- Знаешь, сколько пациентов завтра зайдет в твою лечебницу, ввязавшись в праздничный мордобой? - беззлобно передразнила Мариан, крепко перехватывая руку Андерса. – Так вот. Не хочу оказаться в их числе.

Это был удивительно трезвый поступок; особенно если учесть, что опьянение еще не вымылось из взгляда Хоук. Безумно хихикая, она утащила Андерса за собой куда-то в сторону – буквально за секунду до того, как на улицу перед ними высыпала шайка вооруженных бандитов, душевно горланящих что-то об Андрасте и ее муженьке, которому наставили рога.
Мариан запрыгнула в узкий переулок – здесь бы и один человек прошел с трудом, но ей удалось потесниться так, чтобы Андерсу хватило места. «В тесноте, да не в обиде» - сказала ей как-то мама, говоря о лачуге Гамлена; но если бы милая мама знала, что Мариан творит сейчас, она бы потеряла дар речи и схватилась за голову.

Здесь действительно было тесно, но неожиданно уютно: позади - твердая стена, впереди – не менее твердая грудь Андерса, и выбор был до смешного очевиден – Хоук подалась вперед, прижалась теснее и растеклась по Андерсу пьяной хихикающей массой. Взгляд заволокло туманом: Мариан хотелось предвосхитить любые протесты и напомнить Андерсу о том, что в городе Киркволле темные ночи и никто ничего не узнает, а еще все прекрасно осведомлены о возможных последствиях пьяных вечеринок – нет совершенно ничего такого в том, чтобы поутру проснуться с кем-то в одной постели. Как и нет совершенно ничего такого в том, чтобы хотеть проснуться с кем-то конкретным. Вообще хотеть кого-то конкретного. Подсознание Мариан всегда было наготове и не упускало шанса уложить ее на шесть футов под землю (или под Андерса).

- Андерс, - тихо и многообещающе позвала Мариан, прижимаясь к нему, как в танце; вот только сейчас, без музыки, в темном закутке на улице это воспринималось по-другому. Острее. Било прямо под дых. – Я забыла сказать. Со стороны ты выглядишь замечательно.
Да, Хоук умела и так. А еще вот так: привстав на цыпочках, она потянулась было к уху, чтобы, пользуясь моментом, вышептать что-то еще – что-то, что она никогда не осмелилась бы сказать в трезвом состоянии, - как вдруг отвлеклась. Она бы и не заметила этой детали, если бы не прижалась к Андерсу так близко. Затихнув и замерев, Мариан выдержала выразительную паузу – ей требовалось время на осмысление.

- … у тебя что, - наконец, осторожно осведомилась Хоук, пережив волну внутренней дрожи, – проколото ухо?

Казалось бы, хотеть Андерса сильнее было невозможно - но жизнь не раз доказывала Мариан, что всегда найдется дно, которое можно пробить. Взбудораженное неожиданным открытием пьяное чудовище, подкладывающее черные-черные идеи в ее шальное сознание, как будто отрастило вторую голову; теперь оно зубоскалило и издевалось над ней в два ехидных голоса. «Нет ничего больнее, чем смотреть на губы, которые не можешь поцеловать» - говорил первый. «И мужика, которого не можешь завалить» - вкрадчиво дополнял второй. Хоук зажмурилась и сжала плечи Андерса так сильно, как будто только этот жест удерживал ее от падения в бездонную яму стыда и позора. Голову вело куда-то совершенно не туда, но сворачивать с кривой дорожки было поздно – с этим Хоук опоздала как минимум на год.

Чудовище тем временем жадно облизывалось: Мариан думала о том, когда и при каких обстоятельствах Андерс решил начать носить серьги (подростковый бунт или желание выделиться среди других учеников в Круге?), почему перестал (беженцы в Клоаке отгрызли бы ему ухо вместе с драгоценностью) и какие серьги предпочитал в общем. Скромный гвоздик в ухе? Или одно колечко – как у пиратов? Еще Хоук думала о том, как здорово, как было бы замечательно снять серьгу губами – открыть застежку языком, потянуть мочку уха в рот, - но тут чудовище уже начало наживую обгладывать мясо с грешных костей бедной Хоук и ей пришлось срочно остановить безудержный полет воображения.     
Самым ужасным было то, что она не сделала ничего из задуманного, удерживаемая на месте замкнутым пространством, близостью и чем-то еще – чем-то, для чего у Хоук все еще не было названия; это что-то было надежнее любых пут, любых внутренних ограничений, которые она могла для себя проложить (потому что в отношении Андерса их не было вовсе).

От неожиданности нахлынувших на нее откровений Мариан оттолкнулась от Андерса – и хорошо, что сзади была стена. С одной стороны, на нее можно было опереться, чтобы не сползти на землю; с другой, стена исключала возможность побега – между ней и Андерсом все еще почти не оставалось свободного пространства, поэтому Хоук просто неловко сложила ладони на его груди сломанными птичьими крыльями.

Радостные крики разгулявшихся бандитов все еще доносились с улицы, но теперь долетали как будто издалека: либо банда, наконец, двинула в другом направлении, либо Мариан оглохла – собственное сердце набатом стучало в ушах.

- Надо было брать с собой посохи, - убито пожаловалась Хоук вслух, уронив голову; ее сорванный шепот мало напоминал человеческий – так сильно, так отчаянно ей хотелось вывернуть наружу свое сердце и заорать «ты не представляешь, ты, блять, просто не представляешь, сколько раз ты мне уже снился; теперь ты будешь сниться мне еще чаще, я заранее ненавижу за это и себя, и тебя». – Так и отморозков этих разогнали бы, и нашлось бы потом чего полизать.

Ее плечи мелко дрожали – и, к счастью для Хоук, это было очень похоже на сдерживаемый в груди беззвучный смех.

+1

9

Тон, которым Мариан вдруг заговорила про богатства, был Андерсу слишком хорошо знаком.
Целитель не только лечит; внимательно запоминает все назначенные рекомендации, собирает ингредиенты и приводит в порядок помещение по десять раз на дню, а еще отмахивается от подарков, противостоит претензиям, вежливо не дает сосватать ему чью-нибудь непутевую младшую дочь и выслушивает потоки чужих откровений. И этого Андерс все больше не любил. Занятый размышлениями о мире без Кругов и властвующей над магами Церкви, он не всегда мог разделять чужую повседневную печаль, в особо настойчивых случаях предпочитая молчать и теплить в себе надежду, что у него хватит терпения залатать все аккуратно, а не быстрее и кое-как. К счастью, терпения хватало. Всегда.
Зато Хоук все еще оставалась в числе тех немногих, кого он сам готов был слушать до рассвета. Ему очень хотелось сказать ей, что деньги ничего не определяют, главное всегда остается в сердце и прочее в таком духе — в конце концов, она до сих пор приходила в «Висельник» к своим друзьям, а не в восхищенном предвкушении дожидалась аристократических приемов.

Но этого не понадобилось. Хоук умела подкалывать емко, но безобидно — Андерс, не успевший разглядеть последующих намерений, только улыбнулся. В этом заявлении было рациональное звено.
И в том, чтобы скрыться от чужих глаз, тоже. Однако дальше все происходило слишком быстро; оказавшись в подворотне, он втянул воздух сквозь зубы и оглянулся. Не заметили.

— Андерс. Остановись, — потребовал вечный голос разума и создатель запретов, слишком остро реагирующий на любую опасность сближения. Он очень часто преувеличивал. Еще чаще ошибался. И вряд ли мог предложить другие варианты элегантного побега от проблем: сдержанность была не о Справедливости, это он не единожды продемонстрировал в критических ситуациях. Нынешняя была еще далека от безвыходности.
— Тебе не стоило… — но закончить Андерс не успел.

Мариан оказалась близко. Слишком близко, чтобы он мог расценить такое как безобидный жест, и это даже не стояло с их общением в таверне — там было побольше света и веселящихся вокруг, песни имели свойство заканчиваться или менять мотив, а у него еще находились аргументы к отступлению. Не как здесь. Здесь ему оставалось только слышать отрезающие путь назад голоса разбойников и чувствовать каждый изгиб тела Мариан Хоук — происходящее казалось невыносимым, пока она не наклонилась прямо к его уху, и вот здесь случилась маленькая и скоропостижная эмоциональная смерть.   
Мариан, храни тебя Создатель. Что же ты творишь.
Болезненно замерев, Андерс продолжал чувствовать слабость в ногах и ее неспокойное дыхание прямо у щеки, сбившееся и горячее. Пусть даже это было всего лишь мгновение — мгновение, воспоминаний о котором хватит даже больше, чем на несколько дней.
В этот момент он проклял и свое предательское ухо, и старое решение выпендриться при содействии Стража-командора, а там и Круг магов заодно — потому, что последнее он всегда делал по привычке. Себя тоже. По множеству моральных и физических причин.

— Было проколото, — сипло согласился Андерс вполголоса, потому что иначе опасался скатиться в какой-нибудь нечленораздельный звук. Мир, который он так красиво вокруг себя выстроил — тот самый, где они с Хоук просто тепло и близко дружат без всяких недомолвок после его предупредительного «не надо» при их первой встрече, был очень удобен и совершенно невинен.
И сейчас начинал схлопываться прямо на глазах.
Андерс чуть не взмолился — отпусти меня, Мариан, я хочу вернуться в Клоаку и заработаться так, чтобы навсегда забыть белый свет и дорогу в «Висельник», а перед сном думать только про рыцаря-командора Мередит, про ее жуткий обруч и про свою страшную, бесконечную ненависть к несправедливости принятых порядков; чтобы у меня оставалось сил ровно на вечернее мытье склянок и Горжетку, чтобы я больше не видел этих крамольных снов, не катился кубарем через бурелом с выбранного пути, не сомневался, не рисковал наделать ошибок и не рисковал тобой.
«Чтобы у меня получалось хоть немного отвлечься от того, что я, кажется, на самом деле чувствую к тебе».
Он вздохнул, испытывая невыносимо жгучую тяжесть в груди — там, где сейчас лежали ее руки. 

— После ухода из Серых Стражей я решил, что некоторые вещи нужно оставить на проходящем этапе жизни, — продолжил Андерс машинально, медленно и убийственно спокойно, чтобы неловкая пауза между ними начала утекать. По крайней мере, так ему казалось, потому что мысленно он запаздывал с пониманием своих же слов. — Знаешь, иногда хочется сделать что-то символичное…
«А иногда — сделать что-то очень неправильное».
«Потому сейчас я точно, совершенно точно уверен, что ты интересуешь меня во всех смыслах этого слова. Даже если я никогда тебе об этом не скажу».

Это было почти как осознавать свое поражение — не аккуратно раскладывать в стопочки «еще нормально» и «уже не совсем» любые их двусмысленные взаимодействия, а прямо признавать эту подпольную борьбу с самим собой, в которую ему не повезло вляпаться без всяких на то усилий. Прямее было бы только заявить об этом Мариан сразу в лицо, и вот сейчас Андерс перестал жалеть, что не напился в приятной компании; если в ответ на эту вольность Справедливость не вскипятил бы ему мозги, то он наделал бы лишнего сам, стоя в этой непростительно тесной подворотне. 
И утром наверняка захотел бы опасно прогуляться по крыше Церкви Андрасте. Он и сейчас хотел, но пока что только образно — это желание тонуло среди других, более мучительных и явных, о которых он все это время предпочитал не задумываться.
Получалось с сомнительным успехом. Ему становилось так жарко и тесно, будто бы они с Хоук по неосторожности ввалились в общественную баню и затихарились в углу, как тайные любовники, безуспешно преследуемые запретами и здравым смыслом. По закону жанра, проповедуемого все тем же Варриком, дальше должно было начинаться самое интересное.
Андерс не хотел уподобляться. Андерс, на самом деле, хотел бы вернуться в прошлое и еще раз обстоятельно подумать, так ли ему сдался этот Первый День; Мариан он смог бы поздравить с утра, не закрывать лечебницу на ночь или хотя бы не начинать ту последнюю партию в карты и откланяться заранее — вот только об этих безвозвратно утерянных возможностях оставалось только сокрушаться. Здесь и сейчас в голове Андерса происходила борьба, достойная эпических полотен; осекшееся недовольство Справедливости ощущалось на всех уровнях сознания, собственный разум отбивал отчетливое «лучшеостановисьсейчасже», сердце неровно подпрыгнуло где-то в желудке. Андерс, зачем-то рассеянно ощупав свое ухо, задавленно подумал: нет, нам не нужны сюжеты Варрика. Но что, если…

Что, если он сейчас выпутается из всех сомнений и просто ее поцелует?

Андерсу казалось, что от этого решения его отделяют стремительно утекающие мгновения и всего несколько десятков сантиметров. Это было так естественно и так просто, что ему не пришлось бы даже совершать больших усилий — взять Мариан за запястье и притянуть обратно, чтобы невесомо провести ладонью вдоль позвоночника, прижать к себе, не боясь откровенных вопросов, а потом прикоснуться губами к шее и нетерпеливо подняться к губам…
Он сделал вперед не шаг и даже не половину, потому что места не оставалось. Сейчас очень хотелось ничего больше не говорить, точно так же, как хотелось перестать думать обо всем, кроме этой нечаянной близости, темноты и тишины.

Но закончится ли все этим? Кому он в конечном итоге сделает только хуже?

«Нет».
«Хватит».
Однажды его от души окатили ледяной водой в Круге за мертвецки крепкий сон, потому что сочли втихаря издевающимся над уважаемыми чародеями, и он вспомнил об этом некстати, но с определенным пониманием — сейчас даже это сработало бы меньше, чем такой короткий и непреклонный протест.

— Так что это дела давно минувших дней, — закончил Андерс, едва отклоняясь назад и хорошо понимая, что момент его решимости на самоотверженные безумства уже утрачен. Он надеялся, что Хоук не понимает истинной причины его заминки, хотя не мог быть уверен. Это... могло многое осложнить.
Но это было правильно. О, как удручающе правильно было поступать именно так.
Во-первых, они оставались в неравных условиях: Мариан была очевидно пьяна, что могло оправдать ее и одновременно не добавить чести ему. Возможно, дело было даже не в нем, а в сложившейся ситуации… каждый раз, спотыкаясь о такие мысли, Андерс чувствовал мрачное беспокойство и с колебанием прибегал к привычному объяснению — тому, которое только о желании позаботиться, ведь какое право он имел бы протестовать, окажись Мариан здесь с кем-нибудь другим?..
Малодушие с недавних пор становилось его лучшим другом на пару со Справедливостью и его запретами, вместе они наверняка отлатают покосившуюся картину мира и признают незаконным этот вечер.
А во-вторых…
«Ты нарушишь слово», — сказал он себе сам, и этот непреклонный голос абсолютно точно принадлежал не Справедливости. Отчего-то от осознания собственной правоты впервые стало так тоскливо, и Андерс уже не гордился тем упрямством, которое теперь нередко выручало его на дорогах, сворачивающих в былое безразличие.
Главное не начать говорить об этом, когда очередной пациент вздумает пожаловаться ему на свои жизненные неурядицы. 
— Сегодня какой-то дефицит принадлежностей для лизания. Не повезло, — заметил Андерс без всякой подоплеки, просто после произошедшего ему больше не было так важно не произносить ничего провокационного — оно все равно не помогло. А еще это была лучшая иллюстрация известной поговорки «сгорел сарай, гори и Церковь». Или она все-таки звучала как-то иначе…
Он коротко засмеялся, но не так, как это делают полностью расслабленные люди. И все-таки взял Мариан за руку, накрывая ее пальцы своими и даже через них чувствуя глубокое, частое биение своего сердца. Теперь ему точно казалось, что разгуливать по ночным улицам безопаснее, чем оставаться здесь.
Он приложил палец к губам, прислушиваясь к происходящему извне. Потом удовлетворенно кивнул.

— Пойдем, пока они не вернулись и не решили караулить нас здесь до утра. Не то чтобы я был против твоей компании, просто… — Андерс так и не решил, хочет он сказать про «здесь слишком душно и неудобно, даже не сядешь и не вытянешь ноги» или «иначе я не смогу ручаться, чем все это закончится, а я слишком хорошо знаю, чем оно закончиться не должно». И потому только бессильно добавил. — Ладно?

— Она пренебрегает твоими словами и предупреждениями, но ты считаешь это допустимым и еще спрашиваешь разрешения, чтобы прекратить? — немедленный ответ пришел не оттуда, откуда его ждали. Втянутому в сомнительную сцену Справедливости, вероятно, следовало бы искренне посочувствовать.
Но Андерс вменял ему в вину отсутствие поддержки в такое сложное время и не думал ни о каких извинениях — может быть, когда-нибудь потом.

+1

10

Какой пиздец.

Эта ситуация была жемчужиной сборника обломов. Венком на погребальной урне терпения и выдержки Хоук. Непревзойденным шедевром умелого динамщика – потому что либо Андерс был им, либо убедительно разыгрывал дурачка, либо…

«Не продолжай эту мысль, Хоук. Просто не продолжай».

Логично обоснованный обстоятельствами поцелуй мог бы разрядить обстановку, согреть окаменевшие мышцы, ослабить напряжение – но поцелуя не последовало. Слова Андерса о символичности, делах минувших дней и отсутствии лизательных принадлежностей в немедленной доступности хоть и были мудрыми, но почему-то все равно показались Хоук бесконечно холодными, как свет далеких звезд (на какие только сравнения не тянет по пьяни!). Настолько, что ей даже не хотелось отшутиться в ответ. Ей уже ничего не хотелось: после тесного телесного контакта, не закончившегося ничем (как неожиданно!), она видела перед глазами только теплую темноту. Темнота была родной и желанной; она обещала избавление от боли – не одним путем, так другим. Справлялась же Хоук как-то раньше, без Андерса.

- Ладно, - покладисто согласилась Хоук; в этом «ладно» не было и малой доли того кокетства, которым она окатила Андерса еще в таверне. В этом «ладно» было смирение пьяного человека, которого усаживают в бадью с холодной водой, чтоб не рыпался – с ролью бадьи прекрасно справлялся ночной кусачий мороз, пробирающийся даже под перьевую накидку. Это как, наверное, мерзнет сейчас Андерс…

«Сам виноват, - горько и обиженно подумала Мариан, выбираясь из тесного закутка подворотни; несмотря на поднявшееся в груди раздражение, она не расцепляла рук – и не расцепила бы, даже плесни на них кто-нибудь кипятком. – А могли бы целоваться».

Повседневные дела, домашние заботы и выпивка никогда не подводили, в отличие от ветреного Андерса. Хоук могла пойти и вычистить до блеска все поместье в две руки; потом пойти и приготовить королевский ужин на весь Верхний город, а потом уехать в Лотеринг и бегать до старой мельницы и обратно, пока не отсохнут ноги, пока из головы не выветрятся глупые влюбленные мысли.
Помимо этого можно было попробовать снова признаться Андерсу в своих чувствах, но так низко она еще не пала.

Увлеченная грандиозными планами, Мариан перестала реагировать на внешний мир. Хоук шла за Андерсом неожиданно послушно и отстраненно: на смену беспомощным потугам облапать его пришла какая-то не менее беспомощная апатия. На подъеме в Верхний город Хоук регулярно поскальзывалась на подмерзших ступеньках, но теперь не глупо хихикала над своей неуклюжестью, а охала и сбивчиво извинялась за то, что чуть не утянула Андерса на тот свет – «кубарем вниз будет больно, жопы себе все отобьем».

Хорошо, что пьяных озорных гуляк им больше не попалось – Мариан не была уверена в том, что сможет пережить еще одну конфронтацию с Андерсом в тесном пространстве. По крайней мере, пережить без последствий: в этот раз она или засосала бы его сама, или ударила – и то, и то было всяко лучше бездействия. 

Впав в задумчивость, Хоук стихла: это была та самая стадия опьянения, когда мужчины срываются с мест и кричат о том, как сильно им повезло с их бабами («Малкольм, вообще-то я твоя жена! – Жена! Еще лучше!»), а женщины порываются написать душераздирающие письма своим бывшим любовникам – хорошо еще, если в такой момент рядом оказывается подружеское плечо, готовое удержать тебя от любых необдуманных поступков.
«Изабела, - с тоской подумала Хоук, всхлипнув; это были не слезы горя – просто насморк успел догнать и прибить медвежий иммунитет Мариан. – Как она там без меня».

Кого она обманывает – Хоук прекрасно знала, чем занята сейчас ее подруженька. Тем, чем точно не заняты Мариан и Андерс, хотя такая возможность была: если что, она бы ничуть не обиделась на подмороженный зад и стертую шершавой стеной спину. Собственно, какого хрена?

- Андерс, можно я еще кое-что спрошу? – глухое возмущение вырвалось из груди Хоук в куда более мягких выражениях. – Про дела минувших дней. У тебя, наверное, была любимая, да? Ну, чтоб как в песне, с кудряшками в ромашках… Тьфу, то есть, ромашки в кудряшках, а не наоборот.

Сказать об этом вслух было так же страшно, как признаться себе в том, что, возможно, Андерс не отвечает на ее сердечные потуги по куда менее патетическим причинам («мы не можем быть вместе, потому что у меня отношения со Справедливостью», ага, как же). Просто могло статься и так, что у него остался (или есть?) кто-то, кому он хранил верность.

Если так подумать, это было очень романтично: за все это время Мариан успела узнать Андерса достаточно хорошо, чтобы предположить, что даже в разлуке он не погуливал бы налево. Так романтично, что Хоук как-то странно забулькала, сдерживая слезы. Напрасно, ведь то были не слезы, а всего лишь чих, громким эхом прокатившийся по пустым каменным улочкам Верхнего города: вопреки мнению о том, что у аристократов бабла немерено и они могут позволить себе закататить вечеринку любых масштабов, городская элита предпочитала отмечать Первый День в кругу семьи – то есть, среди тех, кто не стал бы осуждать их за разные сорта праздничной хуйни вроде агрессивного распития спиртных напитков или смертельной дуэли с дальним родственником, приехавшим погостить из какого-нибудь задрипанного Викома.

- Или, - Мариан почесала покрасневший нос, смахнула навернувшиеся на глаза слезы, - может, у тебя сейчас кто-то есть? Ты так смотришь на Лирен…

И тут со дна постучали.

Ей нравилась Лирен. Нет, правда, нравилась: она производила впечатление приземленной, адекватной женщины, ферелденки чистой крови - той самой, которая и коня на скаку зашибет, и горящую хату потушит, все по канонам местного фольклора; и пусть общение у них с самого начала не заладилось – ладно еще Лирен отказалась сдавать Андерса с потрохами, за это ее можно было уважать, но не оценить чувства юмора Хоук!.. – Мариан не могла не признать, что Лирен, в общем-то… славная. Не такая проблемная. Серьезная и спокойная – беженцы за ней были как за каменной стеной.

И Андерс. На вкус Хоук Лирен слишком часто захаживала к нему, чтобы спроситься о здоровье и передать списки пациентов, но едва ли у нее было право сказать что-то против. 
И все равно. Все равно!..

Будь Мариан хоть сколько-нибудь трезвой, в ее голос обязательно просочилась бы ядовитая ревность, но опьянение лишало ее всякой возможности регулировать свои интонации. Поэтому вопрос вышел смазанным, почти бесцветным: можно было подумать, что Мариан просто проявляет дружеское участие.

Ага, как в таверне, когда она на него напрыгнула. Или в подворотне. Или в тот раз, когда Хоук, напившись, сняла мальчика в «Цветущей розе», поразительно похожего на Андерса со спины, а потом ужасно устыдилась своего поступка, напилась еще сильнее и просто проплакала все «купленное» время у проститута на широкой груди; помнится, он ей тогда очень искренне сочувствовал, понимающе гладил по голове, а в ответ на извинения небрежно отмахнулся и сказал, что это плевое дело, он всегда готов выслушать, «а мужчина, из-за которого вы так страдаете, монна – дурак и слепец, как можно не замечать такое сокровище!..»
Хоук оставила ему хорошие чаевые и пообещала себе, что больше никогда, никогда не придет в «Цветущую розу». Ну, если только за разбуянившимся дядюшкой Гамленом.

Это ведь не то, все не то. Не то, что ей было нужно.

Это еще хорошо, если утром она протрезвеет и не вспомнит об этом разговоре. Потому что, наговорив объекту своей горькой неразделенной любви такой хуйни, трезвая Хоук предпочла бы убиться. Заранее закатив веселую вечеринку по этому поводу и развесив заказанные у Варрика таблички с надписью «простите, я умерла, потому что мой («не твой, Мариан, он не твой!») мужик заебал не понимать намеков», конечно же.

- Я ведь твоя лучшая подруга, правда? Ты бы рассказал мне, - зябко кутаясь в перьевую накидку и отчаянно цепляясь за локоть, Хоук подняла на Андерса полный надежды взгляд. – Обязательно рассказал бы.

До дома – до того помпезного особняка, который Мариан по счастливой случайности называла домом – было недалеко, она понимала это даже в своем полуадекватном состоянии. В конце концов, это был не первый раз, когда она возвращается пьяненькой с ночных гулянок, пусть раньше Хоук старалась до такого плачевного состояния не доводить. Бедный Бодан первое время все порывался ходить с ней, как верный лакей, чтобы потом провожать домой, или хотя бы дожидаться ее позднего возвращения, пока Мариан не пресекла эту возню – «спасибо, Бодан, друг мой сердечный, мне очень приятна твоя забота, но я уже большая девочка и знаю, как опохмеляться».

Бодану и Сэндалу Мариан широкой рукой выписала выходные, отправив их куражиться к старым товарищам Бодана в Торговой гильдии; Варрик, имевший доносчиков повсюду, клялся волосами на груди, что они прекрасно проводят время (Сэндал – за рунами, Бодан – в рассказах о том, какой его сынишка молодец), перед ними совестно не было.
Перед мамой – тоже, потому что благослови Создатель матушку, которая, культурно отметив Первый День с Хоук при свете дня, изъявила желание «погулять» на приеме у де Копьи с ночевкой: в этом благородном решении ясно читалось «я же понимаю, дочь, что ты меня любишь, но тебе все-таки хочется отдохнуть в компании друзей» - и такое понимание грело.

- Ты меня отнесешь? – полушепотом спросила Мариан, не добавив при этом «то есть, проводишь?»; ближе к дому к ней вернулась ее игривая словоохотливость – и, пожалуй, это был добрый знак. – Я серьезно, Андерс. Сама до кровати не дойду, дома нет никого. Ну, если только Шустрик, - Хоук блаженно улыбнулась, вспомнив о псе; потом – звучно икнула, страдальчески зажмурившись, - но в этом деле он мне не помощник.

Переживая волну тошноты, она доверчиво прислонила голову к плечу Андерса; горемычно вздохнула, косясь на размывающийся черным бесформенным пятном особняк, и зачем-то добавила:

- Шустрик тебя не укусит.

+1


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Пыльная быль » Там, где кончается здравый смысл [1 Зимохода, 9:32 ВД]