НОВОСТИ

06.10. 22 месяца игры: цитаты и мобильная версия

25.08. важно помнить: будущим неканонам сюда!

Рейтинг: 18+



Вниз

Dragon Age: We are one

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Малый архив » Уроки Кунлата [20 Царепути, 9:44]


Уроки Кунлата [20 Царепути, 9:44]

Сообщений 1 страница 25 из 25

1

http://fc02.deviantart.net/fs71/f/2013/059/c/6/mana_cycle__forest_scene_by_reneaigner-d5whka9.jpg

Уроки Кунлата [20 Царепути, 9:44]

Время суток и погода: Утро и тёплый день.
Место: Киркволл, лес Планасен
Участники: Ива, Иссала
Аннотация:

Первый раз в жизнях Ивы и Иссалы выдаётся полностью свободный от всего день. День, который они могут посвятить друг другу, важным девичьим покупкам и отдыху.

+2

2

- Ну ты смотри, - сказала Ива, - тут теперь можно жить!
Победно уперев руки в бока, она обозревала результат почти двухдневных усилий - разобранный чердак, еще недавно имевший такой вид, будто именно здесь, под самой крышей "особняка Вало-Кас", как называла это место эльфийка, поменялись местами мир и Тень.
Как выглядит Тень, Ива, естественно, не представляла, но ей говорили, что место так себе.
На чердак, по всей видимости, уже очень долгое время списывались сломанные вещи, которые и использовать было нельзя, и выбросить жаль; и узрев его, долийка сразу поняла ход мыслей Шокракар, что без особых раздумий отправила сюда гостью. Она не лгала наемнице, когда говорила, что привыкла к работе: едва отдохнув и едва выполнив свою часть общественно полезных дел, Ива, распугивая пауков, решительно приступила к разбору здешних завалов - в утиль полетели сломанные стулья; стол, столешница которого была разбита явно ударом кулака; спинка кровати с двумя дырами, подозрительно совпадавшими диаметром со средней толщиной косситского рога; драные гардины, забор из ломаных швабр, четыре треснувших кувшина и женские кружевные панталоны с нечитаемой монограммой, которые определенно не налезли бы ни на одного обитателя этого дома.
Насчет последних Ива до сих пор беспокоилась. Вдруг не стоило выбрасывать?
Кое-что она оставила - из обломков мебели и тряпья собрала себе неплохую кровать; старый ящик приспособила под тумбочку, а бочку - под стол. В бутылку затейливого вида пихнула букет цветов - для уюта, старую кружевную салфетку пристроила на стену, на манер гобелена; потом, подпоясав рубашку Иссалы обнаруженным тут же рваным ремнем, Ива решительно принялась отдраивать доски от окаменевшей пыли; снимать развешенную по углам паутину и соскабливать проползший сквозь щели в досках серый мох. Из одежды кунари, кстати, получались неплохие туники для долийки, кюлоты делались отличными штанами, и только с обувью имелись серьезные проблемы - в сапог кунари Ива могла засунуть обе ноги и, при сильном желании, спрятаться в нем целиком.
Текущую крышу таки заделал явившися в какой-то момент мрачный серокожий детина, совершенно неотличимый от остальных серокожих детин, населявших этот дом - он мало говорил, много вздыхал, выражая, по всей видимости, недовольство своей миссией; потом долго стучал, много говорил на непонятном и на Иву обращал чуть больше внимания, чем на пылившуюся в дальнем углу трехногую табуретку. На нее вообще обращали очень мало внимания, и хотя долийку это совершенно устраивало - менее всего она желала бы оказаться бельмом на глазу у хозяев дома - однако не могла не отметить про себя, что кунари, конечно, народ своеобразный, будто им всем от рождения отбили эмоции.
То есть косситы, конечно. Косситы.

Иссала пыталась объяснять ей про все это - про косситов, про кун, про Аришока и про отступников-васготов - но далекая от их культуры эльфийка понимала очень смутно, для себя в голове кое-как разложив, что кунари - это как бы долийские эльфы с их традициями и укладом, а тал-васготы - вроде как плоскоухие из эльфинажей, и своим народом примерно настолько же уважаемы.
Что заставило Иссалу примкнуть к плоскоухим своего народа, Ива тактично не спрашивала. Во-первых, потому что полагала этот вопрос очень личным, а во-вторых, потому что ей в конечном итоге было все равно: васготы, кунари, артишоки, какие-то древние правила, которые придумал какой-то древний мужик и нынешнее отношение к тем, кто этим правилам не захотел следовать - все это было важно исключительно для рогатых, и стороннему наблюдателю малопонятно, даже если ему всю эту историю разжуют так тщательно и терпеливо, как пыталась это сделать Иссала. Ей было достаточно знания о том, что подруга жива и здорова - а та, надо сказать, стремительно шла на поправку после вмешательства рогатого целителя - и совершенно неважно, следует она при этом заветам артишоков или нет.
Или как это работает.
- Это все очень сложно, - виновато призналась тогда Ива, честно выслушав подругу до самого конца.
Она сидела на щербатой бочке, болтала ногами, передыхая между работой на чердаке и работой на кухне, и с прищуром следила за тем, как кружит за домами пара сорок - беспокоятся, там явно шныряет кто-то хищный.
- Я не очень понимаю, не до конца. Но я, наверное, и не должна понимать до конца - я имею в виду, мне тоже сложно будет объяснить тебе Вир Банал'Рас  или там почему крайне важно, чтобы статуя Фен’Харела всегда была обращена задницей к лагерю. Нужно вырасти с этим, чтобы оно в тебя вошло. Но…
Она зябко поджала пальцы на ногах.
- Я постараюсь не сказать никакой глупости.
Пока у нее получалось.

Отмытая от грязи и крови, переодетая в чистое Ива выглядела гораздо лучше - так, что уже даже самой не хотелось плеваться при одном взгляде в служивший ей зеркалом кусок полированного металла - и гораздо лучше себя ощущала; и вокруг присевшей на край ее импровизированной кровати кунари порхала беспечной долийской бабочкой, распихивая по углам все, что не поднялась рука выкинуть.
- Слушай, - внезапно обернулась к Иссале долийка, - а кто такой Вашедан? Какое-то ваше божество? Латавший крышу ку... мужик все время к нему обращался.

Отредактировано Ива (2019-08-21 18:45:21)

+4

3

[indent]С тех пор, как Ива стала жить под крышей их общего дома, проходит два дня и три ночи. Как только Иссала смогла встать без посторонней помощи, она пошла к подруге, старалась объяснить всё, что связано с Кунари, Васготами, Вало-Кас и всем прочим. Ива внимательна, но признаётся в конце, что плохо поняла. Иссала кивает в ответ, без раздражения или злобы. Наверное, Ива права, чтобы понять культуру другой расы, нужно родиться в ней, её нельзя привить. Или, как говорит долийка, “оно должно войти в тебя”. Тамассран едва заметно морщится, слыша о том, что что-то может войти в неё. “Воспитание” Тевинтера навсегда выжгло отвращение на душе к таким словам. Но следом Иссала улыбается. Ива не при чём, Тамассран не хочет заставлять её подбирать слова ради себя. Просит лишь одно.

– Главное, не говори здесь ни про кого “Кунари”. – Чуть-чуть молчит, думает, есть ли ещё строгие правила. – Или сразу зови меня, пусть проблемы будут у меня, а не тебя… А что такое Вир… Барал’Ас?

[indent]На третий день Иссала поднимается к подруге с утра и охает от изумления. Ещё два дня назад здесь нельзя было пройти. Мусор и лом, времени исправить это отчаянно не хватало. Сейчас Ива наводит порядок, которого нет даже внизу. Пусть у эльфийки нет нормальной мебели, она справляется с тем, что есть. Теперь здесь светло и чисто. Настолько, насколько вообще может быть. Милые цветы в странной бутылке и занавесь из большой салфетки – уют, настоящий домашний уют. Тамассран осторожно садится на край сделанной Ивой кровати, ещё раз обводит взглядом чердак.

– Ты настоящая эльфийская волшебница, – Иссала не уверена, что шутит. Подруга победила даже плесень и мох, от них Тал-Васготы не могут избавиться с тех пор, как пришли сюда. – Наверное, тебя слушаются деревья и растения…

[indent]Наконец, она вспоминает о том, что принесла. Небольшая сумка и большой длинный свёрток.Свёрток ложится на кровать, из сумки на стол-бочку она ставит пару флаконов с лекарством. Успела сходить к целителю за настойками от кашля ранним утром, зайти к рано открывающемуся сапожнику. Там нашлись лишь сандалии, которые хоть чуть-чуть могли подойти размером Иве и Иссала взяла их за сущие копейки. Сандалии она тоже достаёт из сумки и ставит на пол.

– Лекарства нужно принимать по немногу, но несколько раз в день, – слова лекаря. – А обувь… Это только чтобы дойти сегодня до другого торговца. В Нижнем Городе ничего не найти.

[indent]Пока Ива занимается своими делами, крутится по своей “комнате”, словно источает солнце и хорошее настроение, Иссала вновь оглядывается кругом. Ива наводит порядок, уют, но это – всё ещё чердак, а дом всё ещё разваливается. Сама эльфийка выглядит намного лучше, радостная, бойкая, будто бы и не в плену была, а отдыхала где-то, вернулась с новыми силами домой. Тал-Васгот, глядя на неё, не может сдержать улыбки, так заразительна её живость. И теперь её красота становится ещё заметнее. Естественность, лёгкость, жизнь – это только подчёркивает изящную фигуру и милое личико. Беспорядочные светлые волосы и правда похожи на крону дерева, а в голубых глазах можно утонуть. Ничего общего с могильным мрамором Иссалы, которую можно назвать красивой лишь как статую. Заслуги скульптора, что ей можно любоваться, мертвенная и холодная - серость кожи и скупость эмоций. Жёлтые глаза не сходят ни на секунду с деловой, будто пчёлка, Ивы, но мысли совсем о другом. Тогда она наговорила многого, и Ива посчитала это за жар. Больше они не возвращаются к этому, но жаром это не было. Долийка наверняка тоже это знает и поэтому Иссала следит за собой ещё сильнее, чем в присутствии Шокракар. Старается не прикасаться к подруге, как сильно бы не хотела этого. Нет ничего хуже, чем непрошенные прикосновения, кому, как не Иссале знать это. Изо всех сил она старается. Ива жива. Ива рядом. Нужно быть благодарной за это, это самое главное. Любовь не встречена, но дружба не исчезла.

[indent]Невесёлые мысли развеиваются, когда Ива поворачивается к ней и задаёт свой вопрос. В глазах Иссалы начинают плясать весёлые искорки, она поджимает губы, чтобы не улыбнуться – и не засмеяться. Это было бы обидно, ведь Ива не может знать, что значит “Вашедан” на самом деле.

– Нет, нет, это… – с трудом сдерживается Иссала. – Это ругательство. “Мусор”, “Хлам”, “Грязь” или что-то грубее, но похожее по смыслу.
И, наконец, не выдерживает и коротко хихикает. Прикрывает рот ладонью. Немного виновато смотрит на подругу.

– Прости, я не хотела обидеть. Тебе же не откуда было это узнать... – Иссала хлопает по свёртку, который всё ещё лежит рядом с ней. – Это тебе, подарок. Открой.

[indent]Внутри – тёплое овечье одеяло. Приближается зима, в Киркволле она холодная, намного холоднее зим Тевинтера, Пар Воллена и даже Неварры. А кроме одеяла – прочный лук и колчан со стрелами. Иссала упросила Таарлока сходить с ней к оружейнику и помочь с выбором, больше просить было не у кого. Для себя она выбрала два стилета, которые удобно прячутся даже под простую одежду. Они даже сейчас висят на поясе Тал-Васгот. А для Ивы нашёлся тисовый лук и расшитый колчан из кожи. Были и лучше, но Иссала хотела оставить ещё немного денег для других подарков.

– Мне помогли выбрать, я ничего не понимаю в луках. Но я очень надеюсь, что тебе понравится. – Иссала встаёт с кровати, поправляет свою алую шерстяную накидку, верхнюю одежду. – Тебе подошла обувь? Главное, чтобы ты не замёрзла, пока мы не дойдём до Верхнего Города… Там есть хорошие портные, сапожники и галантерейщики. Пойдём, подберём тебе что-то кроме моих обносков.

[indent]У Иссалы ещё остаётся немного скопленного золота. Настоящего золота. Его некуда было тратить, пока она была совершенно одна в окружении других Вало-Кас. Платья, на которые Иссала смотрит каждый раз, приходя в лавку, носить было некуда и не для кого. Оружие раньше у неё было. Лишь редко чинить доспех и покупать фрукты. Иссала не ждёт Иву, спускается первой, не допускает возражений. Она уже посчитала, что даже если подруга не будет стесняться, останется оплатить для Ивы удобную комнату в “Висельнике” на несколько недель, а потом – Иссала заработает ещё. Тамассран оказывается на крыльце, щурится на яркое солнце, которое на удивление тепло греет этим утром. День обещает быть славным.

+3

4

- Ага, - легко согласилась Ива с предположением подруги, - а еще белочки сбегаются, когда я пою. Это обычно для долийцев, танцы нельзя устроить, чтобы толпа зверья не притащилась.
Отбросив с лица растрепавшиеся светлые волосы, она весело поглядела на Иссалу - дурачилась перед кунари долийка абсолютно сознательно, за пару дней успев понять, что улыбается подруга непростительно мало, и если в тевинтерском плену такая угрюмость была вполне объяснима, то для  мрачности под светом солнца оправдания не было. Они живы, они свободны, они молоды - ночью Ива пересчитывала прожитые года и удивлялась, как в двадцать два года она умудрилась уместить фактически три жизни; у них есть угол и кое-какая одежда; кашель проходит, раны зарастают и птицы поют - темнота осталась в прошлом, впереди свет. Боль не уходит бесследно - ночами возвращается в отвратительных снах; она навсегда написана на теле клинописью шрамов; но на пепле прошлого вырастает новая жизнь - тонкие травинки ее, слабые пока, тянутся к солнцу, и вечная печаль по сгоревшему лесу не имеет никакого смысла - в отличие от заботы о новом. Все эти тряпочки, бутылочки, чистая одежда, новая кровать и глупые шутки - вклад в его рост.
Иссала смеется и это хорошо - Ива походя вытирает руки, улыбаясь тоже, и присаживается рядом.
- Почему ты все время извиняешься за все? Перестань. Я знаю, что ты не хочешь меня обидеть. А если вдруг обидишь, я скажу.
И, подумав, добавляет:
- Я люблю, когда ты смеешься.
Фраза рождает в сердце странную неловкость.
Она тоже помнит все, что наговорила ей Иссала после освобождения, но воспоминание это припрятано в дальнем уголке души долийки, и она не знает, что с ним делать. Кроме всего, она не знает, нужно ли что-то с ним делать - тогда много всего произошло: радость от встречи, горячка битвы, болезненный жар - Ива не знает, говорила Иссала сама или за нее высказывался кто-то из этих господ. Ей бы хотелось, чтобы кто-то из них, потому что так будет проще - в липких сетях собственных перепутанных чувств Ива вязнет, путается и, пугаясь, бросает разбирать себя вообще.
С Иссалой ей хорошо - вот все, что она знает. Какое имя этому подобрать - вопрос не главный.
Рефлексию ее прерывают слова кунари о подарке - разворачивать сверток Ива принимается с детским нетерпением, восторженно извлекая кажущиеся роскошными гостинцы: одеяло на ощупь мягкое, как бок галлы, но особенно вниманием долийки завладевает лук, который Ива поднимает почти дрожащими руками.
- Он такой красивый, - выдыхает она.
Оружие она не держала в руках уже очень давно; хорошее - кажется, целую вечность. Лук тяжелее долийского, и гораздо менее изящен, но надежен; мягко натягивается и быстро распрямляется,- хорошее, верное оружие, на которое можно положиться; Ива долго примеряется к невидимой цели, прежде чем нехотя опустить его.
И виновато глядит на Иссалу.
- Я с тобой вовек не расплачусь. - говорит она и на какое-то время умолкает.
Кунари очень права в том, что не дает ей выбора, идти илинет, иначе бы Ива ни в какую не согласилась - она и так-то следует за Иссалой только для того, чтобы ее не обидеть, и еще оттого, что прогулка полезна им обеим; но в груди собирается неприятный, стыдный комок.
Иссала вытащила ее из рудника; нашла ей дом, одела, обула, а теперь еще собирается одевать в красивое и дарит подарки.
А что сделала она для подруги?.. Два раза расплакалась?
Эльфийка в три поспешных прыжка нагоняет кунари.
- Мне ничего не нужно, - поспешно тараторит она, - честное слово, мне ничего не нужно, Иссала. Давай лучше найдем тебе красивое платье? Помнишь, как мы хотели в Тевинтере. Платье и туфли. И еще...
Смущение вступает в короткую, но кровопролитную схватку с желанием, и последнее неожиданно выходит победителем.
- ...тут бывают карамельные яблоки?

Рождающийся у самой кромки воды Киркволл стремительно возносится вверх, карабкается по отвесным стенам Виммарских гор, врастая в них, и Ива, никогда не видевшая ничего подобного, смотрит во все глаза на высеченные в камне здания, подбирающиеся к самим небесам.
Киркволл очень старый. Ива не знает этого, но чувствует - эти стены видели многое; эти улицы помнят вещи, о которых живые предпочли забыть; Киркволл смыкается над нею, как древний лес, и она старается держаться поближе к Иссале, чтобы не потеряться. Народу вокруг делается все больше - шемлены и плоскоухие, гномы, они все спешат по своим делам, не обращая внимания на долийку, но встреча с каждым будто копит странную тяжесть на душе: Ива чувствует, как она поднимается откуда-то из темных глубин сознания, сдавливает горло цепкой рукой, бьется крупной дрожью в ребра.
Она смаргивает ее - раз, другой, третий - а потом встает как вкопанная, отчаянно вцепляясь в локоть кунари.
- Я не могу, - вдруг говорит она странным голосом, - не могу, Иссала. Давай не пойдем, пожалуйста. Очень много людей.

+2

5

[indent]Иссала непреклонно идёт вперёд, лишь чуть-чуть улыбается, старается сдержаться. Ива тараторит, так же, как её деревенский воспитанник, который провинился. Но Ива выглядит милой, не вызывает раздражения, не ищет какой-то своей выгоды, как маленький ребёнок. Эльфийка догоняет её, старается переубедить, но Иссала всё так же непреклонна.

– Ты ничего мне не должна, – Тамассран старается успокоить подругу. – Это же подарок. Подарок проще, чем любое слово на Кунлате, да? Пойдём же, ну! Купим мне платье по дороге или там же.

[indent]Вдруг Ива останавливается и смотрит по сторонам. Кажется, что она улавливает тонкий запах чего-то готового, сладковатый, приторный. Его чувствует и Иссала, но она уже привыкла, а вот долийка – нет. И Тал-Васгот кажется, что Ива спрашивает с надеждой про карамельные яблоки. Заставляет остановиться и посмотреть на себя.

– Тут рядом, – отвечает серокожая, улыбаясь.

[indent]Они идут наверх, через множество людей. Их даже больше, чем в самых крупных городах Кунари, настоящий муравейник из гномьих, людских и эльфийских тел. Теперь ещё и косситских. Но никто не обращает на них внимания, никому нет дела даже до "Кунари" с эльфийкой, которые идут в верхний город. Как будто Иссала живёт здесь много лет и она – часть этого города. Она удивляется, как легко свыкается со всем. Её, жрицу, которой везде был почёт, бросают к демонам в образе людей – она свыкается. Боль и унижения, продажа, освобождение, смерть целой деревни на её глазах, подозрения и несколько шансов умереть. Всё стерпелось. Стерпелся и Киркволл.

[indent]Лоточница продаёт странным посетительницам два яблока, больше и меньше, они плавают в растопленной сладости. То, что больше, наколотое на палочку, оказывается у Ивы. Иссале достаётся поменьше. Слишком сладко для не привыкшей к такому бывшей Кунари, но вкусно. Ива выглядит довольной, этого достаточно. Даже если еда совсем не понравилась бы. Они идут выше и выше, не торопятся. Иссале тяжело идти быстро, и торопиться не куда. День только начинается, дела сделаны. Она удивляется, как им удаётся болтать ни о чём. Так легко, так приятно. Раньше она не говорила ничего больше необходимого. Почти не шутила так, как могла, неумело. А сейчас... Совсем иначе, будто лучше ничего и нет. Но Иссала вспоминает, что хотела узнать у подруги.

– Тебе тяжело жить с Вало-Кас? – Иссала спрашивает серьёзно, но улыбается. Такого тоже никогда раньше не случалось. Серьёзно – это серьёзно. Шутка – это шутка. – Шокракар выгнала тебя в ужасное место. Даже нет кровати. Ты сотворила чудо там, наверху, но ведь это... как клетка для домашнего датраса. Хочешь, мы снимем тебе уютную комнату в таверне? Надолго. Мягкая кровать, никаких угрюмых серых лиц... Кроме моего. От меня ты не отделаешься...

[indent]Они идут дальше, выше. Почти уже приходят к первой лавке, всего пройти пару лестниц. Но у подножья одной из них Ива крепко хватает за локоть Иссалу. Отказывается идти. Тамассран хмурится, сначала в шутку, хочет отчитать Иву за фальш. Но когда поворачивается, то мигом передумывает. Странный взгляд, изменившийся голос. Это пугает Иссалу, она наклоняется к подруге, забывает в миг о своей грани. Осторожно касается лба, шеи, затем ладоней рук, пытается поймать взгляд эльфийки. Слышит, что она говорит.

– Ива? – зовёт Иссала. – Хорошо, давай вернёмся. Мы недалеко. Ты можешь идти? Нужно что-то?

[indent]Они возвращаются в дом Вало-Кас. Всю дорогу Иссала беспокойно спрашивает, всё ли хорошо. Видя дрожь, она решает, что Иве холодно, и приобнимает её за плечи, укутывает в свою же накидку, сверху. Простуда? Может быть, болезнь, от которой её кашель? Или что-то серьёзнее? Ещё секунду назад Ива весела и тут же... Они быстро возвращаются на чердак, от скорости у Иссалы покалывает в боку. Она осторожно садит подругу на её кровать и держит её за руку.

– Кадан... Ива, всё хорошо? – Тамассран хмурится своим словам, но не задерживается. Не делает акцент на том, что у неё снова вырвалось то, то не должно. – Я не знала, что тебе станет плохо. Прости. Я сниму с тебя мерки и схожу сама.

[indent]Ива говорила о множестве людей. Проблема в этом? Ей тесно? Тал-Васгот поднимает взгляд и смотрит в окно. В него она разглядывает одинокое дерево, на котором сидят две птицы.

– Здесь недалеко есть лес... – неуверенно предлагает Иссала. – Там тихо, мы можем взять повозку и съездить, вернёмся к вечеру... Можешь попробовать лук... Если ты хочешь, конечно... Всё хорошо?

+2

6

Долийка глядит виновато.
- Прости, - говорит она, - не знаю, что на меня нашло. Все хорошо, да.
Теперь, когда страх отступил, произошедшее кажется глупым - она как маленькая девочка испугалась собственной тени и испортила Иссале день буквально на ровном месте - но едва вспоминая подкативший к горлу душащий ужас - такой реальный, такой настоящий - Ива подбирается снова при одной мысли о возвращении в Верхний Город. Боязнь толпы засела в ней гораздо глубже, чем она хотела бы: последние несколько лет эльфийка учила себя сторониться людных мест, держаться подальше от незнакомцев; но крепче этого в кровь ее въелось ее самое первое знакомство с толпой - Ива хмурится, когда края сознания касаются воспоминания о невольничьем рынке в Тевинтере.
В первый раз ее продали дешево, потому что она вся была покрыта синяками и пыталась укусить стражников. Во второй - дорого, потому что она была тиха, мила и для поднятия цены ее обрядили в платье из отличнейшего тонкого хлопка, превратившееся в совершеннейшую тряпку в первые два дня после побега.
Ива передергивает плечами, будто пытается стряхнуть с плеч призрачные лохмотья.
Лес звучит хорошо. Лес, в отличие от города, всегда был к ней добр; он всегда был домом - приунывшая было долийка радостно распахивает глаза, тянется к склонившейся над ней Иссале.
- Хочу! - соглашается она. - Поехали! Мы можем взять еды, хочешь? А потом, к вечеру, можно попробовать опять в город. Там же станет меньше народу, да?

В магазинах Ива тоже не была уже очень давно, и даже гору небрежно сваленных яблок в ближайшей лавке она разглядывает с таким интересом, будто там разложены дорогие орлесианские шелка, определенно подкрепляя этим репутацию долийских дикарей, но на нее, по счастью, никто не смотрит. Вот единственное, чем хорош большой город, думает Ива, распрямляясь и обращая взгляд в ту сторону, где Иссала расплачивается с торговцем блестящими медными монетками; он полон народу, но ты все равно один - через эту лавку ежедневно проходят десятки покупателей, ее владелец - занятой человек, ему не до одной диковатой эльфийки. Все, за чем он следит, это чтобы остроухая не утянула что-нибудь с прилавка - Ива ловит подозрительный взгляд и отходит в сторону, чтобы не привлекать внимания вовсе.
Киркволл ей не нравится.
Точнее, Ива и сама не сказала бы, не нравится ей именно Киркволл, или просто не по душе любой крупный город, жизнь в котором ей в лучшем случае непривычна, а в худшем - вызывает крайне неприятные воспоминания; но - думает она, вслед за Иссалой шагая за порог лавки, навстречу пыльному ветру и чаячьим крикам - привыкнуть, наверное, можно ко всему. Иссала привыкла, у нее тоже получится.
Хлопают над головой дырявые полотнища и над камнями мостовой пляшут маленькие пыльные вихри.
Зато тут продают отличные булочки - от одного запаха свежей сдобы, окутывающего пекарню, текут слюни - и вполне сносный, хоть и очень мутный сидр, а пригоршню карамельных леденцов вообще можно взять за сущие гроши. Они набирают целый кулек снеди - Ива и не видела столько разом; всю эту еду, наверное, можно было бы растянуть на несколько дней, если не на десяток но эй! Смысл же в том, чтобы было хорошо, а не правильно.
Забираясь на повозку, Ива прижимает к себе кулек с леденцами, как величайшее сокровище.

В лесу легче дышится.
Лошаденка, на которой они приехали, мирно пасется за деревьями, пока Ива раскладывает на устланной белым клевером полянке их пиршество; носятся в воздухе мелкие пушинки; белые цветы пахнут приторно и тонко, и нагретая кора источает слабый древесный аромат. Деревья над их головами шелестят кудрявыми кронами, и по лицу Иссалы блуждают солнечные пятна - долийка на мгновение засматривается будто бы на игру света, потом поспешно опускает глаза.
- Мне нормально с Вало-Кас, - походя рассказывает она, возвращаясь к прерванному разговору, - мне не нужен какой-то особый дом. Никто меня не трогает, кровать теперь есть... ты рядом. По-моему, отличное положение дел, но Шкар... Шокракар сказала, что я могу остаться только пока не найду другое место. А я... не знаю, где его искать.
Она опускается в разнотравье рядом с Иссалой, обхватывает руками острые коленки и принимается задумчиво наблюдать за тем, как толстый шмель заинтересованно кружит над сладостями.
- Мне нужно что-то делать, - поясняет она, - нужно найти занятие, наверное. Я не могу вечно жить твоей милостью, но я не знаю, что делать. В Киркволле не нужны следопыты.
И, вспоминая о давно терзающем вопросе, вдруг невпопад спрашивает:
- Слушай... а что такое этот "кадан"?

Отредактировано Ива (2019-08-23 18:31:04)

+2

7

[indent]Она не первый раз в лесу. Тогда лес – просто место, опасное, неуютное, непривычное. Полное зверей и врагов, что скрываются тут. Стоянки в лесах – суровы, хуже только в горах. Ночные птицы пугают, а стоять на часах – тяжело. Но сейчас она видит другое. Краски желтеющих трав и деревьев. Ласковое солнце. Тёплый ветерок. И птицы. Другие, не глухо ухающие, не скорбно кричащие, а поющие. Щебечущие, переливчатые. Их пение напоминает голос Ивы. Эльфийка хлопочет за спиной, раскладывает их покупки. Там, в лавках, они брались за всё, что было видно и что казалось вкусным. Иссала видела, как горят глаза подруги при взгляде на сладости - не смогла и не хотела отказать.

– Здесь ужасно красиво, – признаётся Иссала, поворачивается лицом к Иве. Немного щурится от солнца, оно пробивается сквозь листья. – Никогда не видела лес таким.

[indent]Тамассран присаживается рядом с Ивой и открывает бутылку из зелёного стекла. Пока подруга говорит, Иссала льёт по небольшим деревянным кружкам шипящий напиток. Передаёт Иве её порцию, делает глоток. Терпкий сладкий вкус, немного горит горло, голова почти сразу начинает кружиться… Но становится тепло и ещё веселее.  Она ложится на траву, головой к её ногам, едва не касается рогами стопы.

– Можешь, – строго говорит Иссала, когда слышит о том, что Ива не может жить за её “милость”. – Но если тебе самой неуютно… Не думай об этом сегодня. Ты очень умелая, обязательно что-то сможем тебе найти. За хорошие деньги. А что до дома… Шокракар тоже хочет переехать. Не в общий дом, в разные. Если это получится, я хочу, чтобы ты жила со мной. Если нам повезёт, будет много комнат, сможешь взять себе самую солнечную.

[indent]Ива спрашивает про слово “Кадан”. Иссала чуть поджимает губы, садится и смотрит на эльфийку. Внимательно, осторожно и нежно. Нужно найти правильные слова. Не наговорить ничего вновь, но объяснить. Кунлат оказывается сложнее, чем о нём думает Тамассран. “Бывшая Тамассран” – поправляет сама себя в мыслях Иссала.

– На Кунлате буквально это значит “центр груди”. – Иссала касается себя двумя пальцами туда, где должно быть сердце. – Но у него больше смысла. На языке моего народа нет слов “любить”, “друг”, “сестра” или “брат”. Есть только Кадан. Это тот, о ком ты заботишься больше всего на свете. Ради кого ты готов на всё. Друзья, любимые, у самых бесчувственных это какой-либо предмет. Для многих Кунари это почти равно “смыслу жизни”.

[indent]Иссала улыбается, немного печально. Смотрит на Иву, хочет взять её за руку, но лишь сдержанно поднимает кружку в её честь и вновь пробует сидр. Он щекочет язык и горло, обдаёт теплом, оставляет кислое послевкусие. На полянке висит неловкая тишина. Иссала хочет немедленно разрядить обстановку. Она тянется к мешочку с леденцами, двигает его к Иве, а сама берёт небольшой шар, завёрнутый в ткань. Режет плотные завязки – внутри оказывается бледно-жёлтый мягкий сыр. Тамассран отламывает кусочек и закрывает глаза от удовольствия. Затем – ещё один глоток.

– Ты знаешь, я без тебя пила только один раз, – в голосе уже слышится хмель, а в жёлтых глазах начинают плясать весёлые искорки. Ей не нужно много выпить, чтобы стать пьяной – она совсем не устойчива к алкоголю. – Мы были в горах Орлея, попали в метель, и нас заставляли пить какую-то крепкую гадость. Так здорово, что ты вернулась!

[indent]Вдруг Иссала резко встаёт на ноги. Чуть качается, из кружки плещется немного сидра. Она смотрит на Иву, допивает остатки.

– Я хочу танцевать! – говорит Иссала и сама себе не верит. С ней творится что-то не ладное. И дело не только в хмеле. Ей… весело. Она отдыхает. Не высыпается с трудом, во сне борясь с кошмарами. Она хорошо проводит время. Иссала избегала общих собраний Вало-Кас. Никогда не приходила на празднества в деревне. Единственный праздник на Пар-Воллене она следила за порядком вместе с воинами. А сейчас на неё так влияет один вид голубоглазой и светловолосой эльфийки. – Я не умею, но хочу!

[indent]И Иссала начинает кружиться под пение птичек, что сидят где-то на ветках. Легко и свободно. Словно первый раз она поняла, что её плен закончился. И плен её собственный, внутренний, тоже заканчивается. Останется скованным сердце, но это меньшее, что может быть. Кружится голова, Иссала путается в ногах и падает на траву. Переворачивается лицом к небу и тихо смеётся.

– Я выгляжу как совсем дура, да? – спрашивает она у Ивы.

+2

8

- Если только очень красивая дура, - с улыбкой уверяет подругу Ива.
Она не лжет ни словом - кунари удивительно идут блеск в глазах и румянец на щеках, ее до неузнаваемости меняет улыбка; Ива глядит исподволь и боится спугнуть - Иссала смеется! Иссала танцует - если бы она попыталась рассказать о этом кому-то из оставшихся дома мрачных рогатых ребят, они бы решили, что бедная эльфийка умом тронулась; да что там - Ива бы, наверное, и сама не поверила, не будь она живым свидетелем, и это стоит всех потраченных денег, времени и сил.
Жизнь - череда событий; тонкая цепочка с нанизанными бусинами воспоминаний, и ее живут ради вот таких, сияющих потом в этом ожерелье яркими самоцветами.
Глаза у Иссалы - лучистые и светлые, золотистые, как сидр в кружке.
- Vhenan, - зачем-то говорит Ива, прикладывая ладонь к своей груди, - на элвише Кадан будет "vhenan". Это значит "сердце".
Она сама пьянеет не так легко, как кунари, но тоже чувствует, как постепенно голова делается легче, а мир - проще, и как отступают на второй план тревоги о вещах, еще недавно казавшихся ужасно важными: поиск занятия, будущее, прошлое... Сейчас Ива, локоть к локтю растянувшись на траве рядом с Иссалой, задумчиво наблюдает за плывущими над ними облаками, и мысли в ее голове пробегают ровно так же - стремительно и беспечно, не задерживаясь и не западая в душу - она думает о многом сразу и ни о чем в отдельности, и лишь одно воспоминание внезапно цепляет ее внимание - неуместно философское, пожалуй, для одной бутылки сидра.
- Верила ли ты когда-нибудь по-настоящему, - спрашивает долийка, разглядывая похожую на нага тучку, скрывающуюся за кронами деревьев, - тогда, в Тевинтере, что мы... что все будет вот так? Что мы будем на свободе, обе живые, сидеть вдвоем, пить и смеяться глупостям? Какие у нас тогда были шансы?
Она немного молчит, прежде чем признаться:
- Я думала, мы там сгинем. Я придумывала себе какое-то будущее и жизнь вне клетки, просто чтобы отвлечься. Чтобы не было так страшно и чтобы тебя подбодрить, потому что ну правда, как мы могли выбраться, да еще и обе? Никак. А мы тут, ты и я, вместе. Живы и лежим.
Она приподнимается на локте и смотрит на Иссалу неожиданно серьезным, блестящим взглядом, в котором почти не угадывается хмель.
- Вот это - чудо, - говорит она уверенно, - вот это - волшебство. За это надо выпить.
Вторая бутылка сидра мягко разливается по телу, вкрадчиво забирается в голову, несмотря даже на то, что Ива честно пытается заедать его сыром; но долийка внезапно совершенно не против опьянения. Игристый напиток омывает душевные раны и уносит с собой страхи; ей делается совсем легко и весело и она долго, многословно и в лицах рассказывает Иссале истории из своего долийского детства - как они воровали яблоки, сломали отцовский лук и как с младшей сестрой пытались прикидываться друг другом, когда одна приседала, а вторая наоборот вставала на цыпочки. У этих историй горький привкус, который не смыть даже сидру - они напоминают о потерянной семье и утраченном доме - и Ива спешит сменить их на что-то другое; что-то более про настоящее, чем про прошлое.
- Погоди, ты совсем не умеешь танцевать? Совсем-совсем? Как так вышло вообще? Ой, это ужасно просто, я тебя научу, давай. Давай, давай, у тебя все получится.
Она проворно поднимается на ноги сама и тут же тянет Иссалу с травы, заставляя встать и ее.
- Вставай так, - командует она, - да не так, ты чего делаешь, а вот так. Я не знаю шемских танцев, покажу, как мы танцевали, клади руки вот сюда, - и видя внезапную нерешительность в глазах подруги, твердо опускает ее ладони себе на пояс, - вот так, держись. А теперь...
И запинается, будто бы позабыв, о чем говорила - по ребрам стремительно разливается странное тепло, волной стекает вниз от грудины, щекочет под ложечкой - долийка напряженно, облизнув пересохшие губы, за этим ощущением не сразу вспоминает, что хотела сказать, и оно еще слабо резонирует в животе, когда Ива произносит:
- ...теперь, ты топаешь левой ногой, а я правой, потом наоборот. Давай, - она очень надеется, что от подруги укроется внезапно сбившееся дыхание, - раз, два - ага, вот так, а теперь четыре шага вправо, вместе. Давай, и...
В голове неотступно крутится привязчивая глупая песенка - одна из тех, что непременно кто-то затянет у общего костра, едва начнутся танцы - "Пой, птичка, пой, флейта, ветер пой в ветвях" - и Ива сначала про себя подстраивает шаг под ее нехитрый ритм, а потом, совершенно позабывшись, начинает напевать ее вслух.
"Милый мой на галле скачет в бурых соболях".
Птицы испуганной стайкой взмывают вверх - эльфийское пение безоговорочно прекрасно только в эльфийских же легендах, Ива же горланит бесстыдно и неизящно, зато с душой и почти попадая во все ноты. Слушателей у ее, слава богам, немного; лес качается над головой, уходит из-под ног земля; звенит в ветвях ветер и клонятся к земле дикие травы; облака кружат по небу в причудливом танце - или это они с Иссалой кружатся по поляне? - и останавливается Ива только совершенно выдохнувшись, то ли от танца, а то ли от пения. Она без сил валится в траву, смеется весело и будто бы беспричинно, подмигивает кунари.
- Видишь, я же говорила, просто, - и протягивает руки, как просящий объятий ребенок, приглашая Иссалу опуститься рядом, - ложись? Как тогда.
"Тогда" тоже горчит, но сквозь хмель это почти не чувствуется. "Тогда" возвращает во времена, когда приволоченная шемленами после их злых развлечений Иссала засыпала в клетке, положив рогатую голову на колени подруге, и Ива баюкала кунари до тех пор, пока ее саму не сваливал сон. “Тогда” это были просто две пропащие души, отчаянно жмущиеся друг к другу от страха и одиночества; но "тогда" осталось в "тогда"; теперь же Иве, обычно сторонящейся прикосновений, нестерпимо, до зуда под кожей просто хочется прикасаться и трогать, будто ее щекочет разлившийся по жилам игристый сидр. Обнять, почувствовать тепло, провести рукой по белым волосам - не чтобы успокоить или успокоиться, а потому, что хочется.
- А сидр кончился?..

+2

9

[indent]Она задумывается над её словами. Верила ли она? Пожалуй, всё-таки нет. Свобода тогда не казалась достижимой, а до третьего дня не ощущалась. Лишь сейчас, когда подруга говорит рядом, над головой плывут пушистые облака, светит последнее в году тёплое солнце, лишь сейчас она понимает, что всё сбылось. Ива признаётся, что не верила, и Иссала не хочет её судить. Как можно судить, когда нет ничего, чтобы подкрепляло тебя? Но она находит правдивые слова.

– Я верила тебе, – говорит Иссала, глядя на поднявшуюся Иву. – Ты создала нам это будущее. Ты его придумала и оно пришло. Саирабазы говорят, что мысли могут стать реальностью. Ты – волшебница. И это твоё волшебство. И за это я готова выпить.

[indent]Они лежат на развёрнутой накидке Иссалы, ярко-алой, чтобы желтеющая трава не колола сквозь одежду. Ива щебечет, рассказывает о своём детстве. С каждой историей Тал-Васгот старается представить маленькую Иву, её сестру и родителей, как они выглядят, как они живут… и не может. Она лишена детства, и она завидует долийке. Печальной, но незлой завистью. Иве даже в плену было куда вернуться. Дом, семья, её ждали. Ждут и сейчас, Иссала уверена. Врт её бросили те, кто должен был защищать, наверняка железная рука её наставницы вычеркнула генеологические строки, заменяющие имя “Тамассран номер восемь три” из очередной конторской книги, и на этом всё закончилось. Она никогда не видела своих родителей, тех, кто дал ей жизнь. Знает их “имена”, знает, что “папа” – солдат, а “мама” – швея. Но никогда не видела, даже не знала, где их искать. И не знала, зачем. А Ива знала всех. Любила их. И они её.

– Давай мы найдём твоих родственников? – предлагает Иссала, изо всех сил давит дрожь в голосе. “Тамассран” хочет верить, что Ива останется с ней, но очень сомневается. Клан - её дом, её настоящая семья. Её народ. Как бы ни любила Иссала Иву, она не сможет дать ей то, что дают близкие. Это она поняла только в её присутствии. Как грустно и смешно. Единственная её родная душа – и её нужно отпустить, чтобы ей было хорошо. Это главное. Так верно. Невозможно приковать к себе кого-то, это не отличается от тюремщиков Тевинтера. Нельзя быть эгоистичной, хотя Иссала и хочет думать, что Ива останется с ней. – Твой клан наверняка ищет тебя, ждёт. Мне кажется, что я всегда буду напоминать тебе о кошмаре…

[indent]Иссала старается спрятать глаза, отворачивается. Смаргивает подступающие слёзы. Старается заставить голос не дрожать. И совершенно удивляется, когда Ива говорит о танце, встаёт рядом и протягивает ей руки. Иссала старается отнекиваться. Говорит, что не получится. Но поддаётся на уговоры, вновь улыбается, обхватывает тонкие ладони подруги, встаёт следом.

– Меня учили считать, писать, проводить ритуалы, воспитывать… – перечисляет серокожая. Голос её вновь весел и хмелен. – Мне не положено было танцевать. В Кун никому не положено…

[indent]Ива и сама могла бы стать Тамассран, родись она в Кун. Объясняет, показывает. Иссала неуклюже встаёт смирно, когда подруга говорит встать. Конечно, это не верно, но Ива весело поправляет её. Конечности словно потеряли гибкость. Эльфийка берёт всё в свои руки и кладёт серые ладони себе на пояс. Иссала не сразу понимает, хватает крепко, но затем ослабляет хватку. Не убирает их, старается поймать каждое мгновение, пока Ива в её руках. Напоминает себе, что они учатся танцевать и вновь становится серьёзной. Насколько позволяет хмель. Ива объясняет, нога, затем нога. Шаги в одну сторону. Опять ноги. Шаги в другую сторону. Поворот. Они повторяют это несколько раз. Иссала понимает счёт и старается считать. Левая – это “раз”. Правая – “это два”. Затем раз-два-три-четыре. Вновь “раз”, затем “два”. Ива вдруг поёт. Громко, шумно, весело. Песня хорошо ложится на счёт. Иссала запоминает мотив. Не знает слов, но подмурлыкивает мотив, вместо цифр. Так весело! Они кружат по полянке. Серокожая задевает ногой свою накидку. Та взлетает в воздух и опадает медленно. Он танцев равязываются шнурки на рубашке. Рукава обнажают плечи бывшей Кунари. Она лишь закатывает их, не оправляет. От полного падения рубашки спасает тоже ослабивший свою хватку, тоже развязавшийся сверху лиф. Они вновь делают оборот, Ива выскальзывает из рук и падает на траву. Смеётся так весело, что и серокожая не может удержаться. В висках стучит. Сердце бьётся. Голова кружится от хмеля. Но Иссала счастлива. Видит, как Ива зовёт её, протягивает к ней руки. Просит лечь, как тогда.

[indent]Конечно, она не может отказаться. Опускается на колени, подползает медленно к подруге. Вкладывает одну ладонь в маленькую ручку долийки, переплетает пальцы в замке. Сама ложится на колени головой, осторожно. Не задеть своими рогами, не уколоть. Вторая рука ложится Иве на спину. Серые пальцы нежно гладят её подушечками поверх рубашки, от верха спины к пояснице, где встречаются с поясом. “Тогда” это давало покой. Сейчас к покою приходит радость и что-то ещё. Что-то, что Иссала не может назвать точно. Одновременно и лёгкость, и тяжесть. Тепло и покалывающий холод. Но всё это – приятное. Вдруг рука уходит со спины, касается так же нежно, очень легко шеи. Проходит вниз, тоже поверх рубашки. Останавливается на сердце. Чувствует, как оно ещё бьётся от танца.

– Ве-нан… – Повторяет по слогам Тамассран. – Очень красиво. Басы… люди говорят, что дом там, где сердце… Для них тоже это много значит. А твоё ве-нан бьётся сильно. Устала?

[indent]Иссала улыбается, когда слышит немного разочарованный голос подруги. Тянет руку, кончиками пальцев подцепляет свою кружку. Из последней порции она почти не пила. Подносит к себе, делает глоток, ставит рядом.

– У меня остался. Он твой, если не боишься, что пьёшь со мной из одной кружки… – Она смотрит снизу вверх на эльфийку. – Но это правда последний. Смотри, сколько у нас ещё еды. Мы можем вернуться в город. Только не в общий дом. Таверна, купим комнату и закроемся. Будем танцевать и петь, нам никто не помешает. И никаких людей. И много сидра… И я хочу вина. Красного. Или есть белое, тоже шипучее.

[indent]Иссала смотрит куда-то вдаль. Там море. Все Кунари любят море, это в крови. Даже те, кто никогда не бывали там и никогда не будут. Как Иссала, которая была на кораблях два раза. Из Пар-Воллена в Сегерон. Из Сегерона - в Тевинтер. Её неудержимо сейчас тянет к морю.

– Очень хочу в воду… – немного жалуется она Иве. – Но в море уже холодно… В Киркволле есть купальни, а в них есть комнаты… Нет, давай в лавку, за выпивкой, а потом в таверну!

+2

10

- Кун - очень унылое место, - безжалостно припечатывает Ива все века косситской культуры разом, - если там даже танцевать нельзя. Неудивительно, что все кунари такие мрачные. Вы правильно сделали, что оттуда ушли.
И, отмахиваясь от очередных будто бы извинений Иссалы - "если ты не боишься, что пьешь со мной из одной кружки", чего там можно бояться-то? - делает решительный глоток.
Вино Ива не любит - оно кислое, и вообще вкус у него какой-то странный - но ради Иссалы готова терпеть. Иссала весела так, как никогда не была на ее памяти - она хочет петь и танцевать, она улыбается!- отставляя кружку в сторону, долийка обвивает тонкими руками шею кунари, осторожно прижимает голову подруги к себе и так замирает, полуприкрыв глаза.
- Нет, - бомочет она, - не устала. Ты не напоминаешь мне о кошмаре, глупая. Ты напоминаешь о том, что мы с ним справились.
И сердце начинает биться еще чаще.
Мысли о поиске клана она откладывает до поры: сначала бы на ноги встать, а потом уже разыскивать кого-то - она задумывается, конечно, о том, как там мать, и сестренка, и брат, и отец, и даже глупый Мерхав с его глупыми ромашками, но старается не мучить себя бесплодной печалью. Сначала перевяжи себя сам, учили ее. Сначала позаботься о себе, убедись, что сможешь идти - и уже потом помогай тем, кому сможешь.
Сейчас Ива помогает себе.
Хорошо, думает она, ощущая, как по ребрам в живот стекает щекотное тепло; даже сквозь одежду ощущая дыхание Иссалы. Вот так хорошо - солнечные лучи путаются в полуопущенных ресницах, бродят по поляне солнечные пятна, под руками тепло и тепло внутри - Ива рассеянно перебирает белые волосы кунари и почти начинает дремать, когда внезапное предложение подруги заставляет ее встрепенуться.
- Купальня! - восторгается долийка. - Я никогда не была в купальне. А зачем в них комнаты?
Звучит она, конечно, совершеннейшей дикой девкой из леса, но на самом деле о подобом заведении слышит не впервые: тевинтерский магистр, ее хозяин, был большим любителем провести время в таком, и если бы Ива искала, что бы хорошего можно было сказать про жителей империи, она бы припомнила разве что их болезненную любовь к чистоте. Никогда она не видела хозяина или кого-то из его гостей грязным или неухоженным; грязь - удел слуг и рабов, и Иве тогда из ее клетки "купальни" казались каким-то местом для досуга тамошних небожителей; недостижимой роскошью; теперь же Иссала предлагает отправиться в них так буднично, что это не может не подкупать.
Сходить туда, куда раньше им ход был заказан! Путь до Верхнего города уже не кажется таким страшным, лишь бы по дороге не развеялся хмель.
- Пойдет в купальню, - предлагает долийка с  горящими глазами, - а потом в таверну. Или наоборот, не знаю, как делается. У нас... у тебя хватит денег?
И ощутив пробивающееся даже сквозь хмель смущение, предлагает:
- А потом, когда я найду работу, сходим еще?
До купальни, однако, еще надо добраться: явным сожалением она выпускает из объятий кунари и заставляет себя подняться на ноги - те служат пока еще исправно, но уже будто бы нехотя; Ива проходится кругом, чтобы размяться перед сборами, и, бросив взгляд в ту сторону, где осталась телега, вдруг замирает, озадаченная.
Она мограет пару раз, чтобы убедиться, что глаза не лгут ей и дело не в хмеле. 
- Наша лошадь, - с нетрезвой растерянностью произносит Ива, будто бы с обидой глядя на то место, где еще с час назад была совершенно точно привязана гнедая, - она ушла, Иссала. Отвязалась и ушла.

Отредактировано Ива (2019-08-26 18:11:52)

+2

11

[indent]Она почти тает от ласки, давно забытой, вновь испытанной вновь. Тонкие пальчики перебирают её волосы, нежный и родной голос щебечет. Но в нос не бьёт плесень, как в тевинтерской клетке, а лишь дурманящий запах леса. Кора и смола. Цветы и травы. Их трапеза. От Ивы тоже исходит приятный аромат, от её рук. И бесконечное тепло, уютное, дарующее покой. Сквозь пелену хмеля и истомы Иссала смотрит в прекрасные голубые глаза эльфийки. В них есть всё, чего не хватает Тал-Васгот. Она готова раствориться в этом взгляде. И когда Ива притягивает её, она охотно поддаётся. Прижимается ещё сильнее к её груди и слышит. Слышит стук сердца, частый, торопящийся. Такой же, как у самой Иссалы. Но значит ли он то же? Всю жизнь проникая в чужие мотивы, она не позволяет себе поступить так же с Ивой. Она расскажет о своих чувствах, если захочет. Иссала оставляет себя здесь, в объятиях, ловит каждое мгновение, каждое касание. Все её мысли далеко, чувства похожи на тёплую реку, согретую солнцем. Река цвета её глаз, а солнце – цвета её волос. Река течёт сквозь ущелье из серого осыпавшегося камня, и этот камень - Иссала. Нежные воды стачивают острые углы ущелья, делают стены гладкими, как у гальки. Тал-Васгот кладёт руку на тонкую изящную ножку эльфийки и ведёт медленно, от стопы к верху бедра. Затем вниз.

[indent]Ива неожиданно рада идее купальни. Так рада, что оживляется и сгоняет истому с Иссалы. Тал-Васгот улыбается, слыша настоящий восторг. И чуть мнётся следом. Иссала упоминает комнаты просто как место отдыха. Не думала больше ни о чём. А честный ответ на вопрос подруги может заставить её передумать.

– Они дают комнаты на ночь, – растерянно отвечает Иссала. – Для путников, наверное…

[indent]Какая глупость. И глупость было это предложить. Пьяный разум сам показал это. Но иных мыслей не было, лишь действительно искупаться. Побыть в воде. Но Ива, кажется, не замечает. Она уже всё решила, а Иссала не возражает. И вновь вопрос о деньгах. Он не в шутку чуть злит Тамассран.

– У нас. – Чуть хмурится. Осторожно касается кончика носа Ивы пальцем. – Мои деньги – это твои деньги. Никогда не говори мне, что должна мне, что не расплатишься. Ты ничем мне не обязана, ты ничего мне не должна. Всё это твоё, без тебя не было бы меня, не было бы этого.

[indent]Вновь становится грустно. Всего на мгновение. Вновь плохая мысль, как червяк в сочном спелом яблоке. Вдруг Ива рядом лишь потому что чувствует себя обязанной? Иссала не хочет этого, не хочет покупать её. Она едва не говорит это, но сдерживается. Ловит слова с заплетающегося языка, улыбается, и говорит совсем другое. Отвечает на последний вопрос подруги.

– Сходим и раньше, если тебе понравится.

[indent]Ива встаёт, отпускает Иссалу. Серокожая с сожалением смотрит на подругу. Ведь было так чудесно. Невыносимо приятно. Но собираться всё же надо. Ива ходит и разминается, Тамассран собирает их скарб. Руки слушаются плохо, голова кружится. Кулёк получается неровным, но его удобно нести. С трудом набрасывает накидку и встаёт. Чуть качается, идёт к подруге и замирает рядом. И правда. Датрас ушёл. Тал-Васгот подходит ближе и смотрит вокруг, но ничего нет.

– Найдём! – Нетрезво, уверенно говорит Иссала, ставит руки на пояс. – Стражница Киркволла я или нет? Я кое-чему научилась… Смотри! Трава примята. А там грязь, значит, следы есть. Лошадка тяжёлая. Пойдём посмотрим!

[indent]Серокожая покачивается, когда идёт. Её не беспокоит, что лошадь ушла. Сейчас это выглядит как приключение. Без крови, без смертей, без мучений. На ходу она оборачивается на Иву. Замирает, смотрит, склонив голову. Тянет ладонь, предлагает взяться, чтобы идти вместе за руку. Когда Иссала чувствует касание Ивы, ей всё кажется пустяком. Она будто вдыхает жизнь в Иссалу. Целый калейдоскоп из радости, довольства, желания жить…

– Следы! – торжественно объявляет Иссала. Показывает на грязь, где видны копыта и озадаченно замолкает. – А-ам-м-м… Нужно понять, какие свежие, да?

+2

12

- Запросто, - ровно с той же хмельной уверенностью заявляет Ива, - это выглядит, как дело для настоящего долийского следопыта!
Она зачем-то подворачивает рукава, хотя в этом нет совершенно никакой нужды, и присаживается рядом с найденными Иссалой следами: критическое мышление сейчас совершенно отказывает долийке, но его ей успешно заменяют отточенные рефлексы, на которые Ива и полагается. Ее очень хорошо учили - так, чтобы и поднятая посреди ночи она могла безошибочно, как отличная гончая, взять след; так, что за годы отсутствия практики она все еще не растеряла навыков: следопыт - это будто отдельная часть долийки, которая никогда не дремлет и не отвлекается, и мысли его, в отличие от сбивчивых размышлений Ивы, удивительно четкие.
След отчетливый и не растрескался - свежий; выволока направлена в ту сторону - лошадь пошла туда; у тех зарослей свеже ветви обломаны совсем недавно, еще проступивший сок обсохнуть не успел, и аккурат на уровне конского бока - значит, их беглянка нырнула сюда - механически подчиняясь своим же мыслям, будто чужим указаниям, Ива уверенно ведет Иссалу в чащу леса. Ей указывает путь цепочка из примет: отпечатки копыт в грязи, клочки шерсти, обломанные ветки и сорванные с коры лишайники - все это долийка фиксирует машинально, полагаясь на выработанное годами чутье; мысли же ее отданы каким-то глупым мелочам и бродят где-то вообще далеко. Хорошо бы лошадь отыскалась где-то поблизости - думает она, склоняясь над еще одним следом от подковы - скорее бы в Киркволл, ей уже до зуда хочется изнутри поглядеть на эти самые купальни; интересно, какое на вкус шипучее вино - размышляет Ива, глядя на оставленный на стволе векового дерева след - и как это вообще шипучее; Иссала очень красивая, - замечает она, с прищуром рассматривая поломанную ветвь - и так прямо держится, что глаз не отвести от изгиба талии, и разворота плеч, и рук - какие у нее руки! - и так интересно, все же, какое это вино...
Лес, плотный до того, вдруг расступается, выводя их на поляну - меньше той, на которой они устроили себе привал, густо заросшую отчаянно тянущимися к солнцу дикими травами, и рассеянная Ива не сразу, лишь приглядевшись, замечает шевеление среди переплетения стеблей. В травных зарослях шныряют поросята - полосатые, как пчелки, совсем маленькие, не более месяца от роду, они тоже с запозданием замечают явление двух подвыпивших двуногих девиц, и чутко замирают, едва поняв, что на поляне они больше не одни.
Лес затихает на несколько мгновений: местные жители и незваные гости глядят друг на друга с обоюдным непониманием - Ива растерянно будто, поросята - чутко и настороженно; а потом выражение лица эльфийки смягчается.
- Иссала, смотри, какие хорошенькие! - успевает еще умилиться она, прежде чем умолкший было в ней следопыт вновь поднимает голову.
И тогда она вспоминает, что встреча с очаровательными юными кабанчиками вообще-то плохая примета. Вообще-то одна из худших, неприятнее только - неожиданное знакомство со столь же милыми медвежатами; и этому учат даже не следопытов - всех долийских детей.
Отчего-то вообще нестрашно, словно происходящее веселая забава или интересная игра, но внутренний голос настаивает на том, что к нему надо отнестись очень серьезно - ну или в крайнем случае изобразить серьезность, если искренне не получается. Ива честно старается:
- Иссала, - напряженно произносит она, - уходим отсюда, быстро. Если это поросята, значит, где-то очень рядом бродит...
Ее прерывает оглушительный треск в соседних кустах, и звук этот, кажется, сбивает с долийки остатки хмеля: изящно развернувшись на пятках, она хватает за руку Иссалу и стремительно утягивает за собой, в противоположную сторону.
- Мамаша, - заканчивает долийка уже на ходу - бежим!

Отредактировано Ива (2019-08-27 01:30:48)

+2

13

[indent]Иссала послушно идёт за подругой. Совершенно ничего не понимает, но доверяет Иве. Уверенно ступает и смотрит по сторонам, на дорогу и, коненчо, на Иву. Больше всего на Иву. Эльфийка так уверена, её движения чёткие. Она кажется всемогущей, когда они в лесу. В её доме. Когда Ива оборачивается, Иссала улыбается ей, тепло и искренне.

[indent]Они идут по примятой траве, лес редеет. Стрёкот насекомых, пение птиц – к ним добавляется ещё звук. Низкий и смешной. Ива озадачена, она замирает. Иссала тоже – на полянке ходят маленькие звери. Милые и смешные, полосатые, с маленькими хвостиками и плоскими носиками. Это они издают эти смешные звуки. Ива восторгается зверушками, Иссала – вслед за ней. Она уже почти делает шаг, хочет потрогать, как долийка велит уходить.

– Почему? – растерянно спрашивает Иссала. Но когда Ива договаривает, они уже бегут. Серокожая поддаётся подруге, бежит, хотя и не знает, зачем. Спьяну Иссала не может вспомнить, как зовутся эти милые датрасы. И не может взять в толк, как у них может быть мать, от которой нужно бежать? Но Ива велела, Иссала не спорит. Они выбегают на дорогу, кажется, именно по ней они пришли. Вдруг сзади ушей касается стук копыт. У маленьких полосатиков есть копыта, значит, есть и у взрослой. Тал-Васгот подхватывает эльфийку на руки, Ива – лёгкая, нетрезвой Иссале и вовсе кажется невесомой. Бежит быстрее, почти вприпрыжку. А копыта сзади не стихают. На пути попадается большой камень, в стороне от дороги. Иссала ныряет туда, прижимается спиной к камню, прячясь. Обнимает Иву, одна рука держит подругу под грудью, обхватывает полностью, вторая – вокруг талии. Цокот копыт всё ещё слышен, он стал медленней. Будто бы это она следопыт, легко касается пальцем губ Ивы. Значит “тише” – но будто ей нужно это напоминание. Из-под накидки показывается тонкое лезвие стилета. Цокот становится всё ближе. Иссала отпускает Иву, старается достать второй клинок, но руки не слушаются. И в то же время из-за камня появляется… лошадиный нос. А следом – вся остальная голова.

– Лошадка! – по-детски глупо восклицает Иссала, выдыхает. Опускает руку с оружием. – Ива, ты нашла нашу лошадь!

[indent]Они возвращаются. Их вновь ведёт Ива. Тамассран совершенно не помнит дороги. От погони они обе почти протрезвели, но Иссала всё ещё чувствует хмель. И гордость – не за себя. За Иву. Почему-то рядом с ней легко. Не страшно заблудиться. Не страшно попасть в какую-то такую историю. Даже когда они бегут от родительницы пятачков – не страшно. И можно быть расслабленной. Даже с Вало-Кас она себе такого не позволяет. А здесь… Они говорят, когда идут. Вновь глупые шутки от Иссалы, после каждой второй она извиняется. Успевает коротко рассказать про Киркволл. Много говорит про Клоаку, в ней ещё живы воспоминания. Описывает её эмоциями, не словами. Тёмное, смрадное место, полное самых гнусных и отвратительных людей. Называет Клоаку местом, сравнимым с Тевинтером… только грязную. Вот они запрягают повозку. Вот кладут кулёк с едой, неаккуратный. От него пришлось отогнать ушастого зайца. И едут обратно, в город.

[indent]Лошадь на месте. Ещё алкоголь куплен – Иссала берёт полусладкое красное и белое игристое из Орлея, а потом просит ещё сидр. Продавец выдыхает, когда Иссала и Ива уходят. Не хватало ему в лавке пьяных кунари и эльфов. А они идут узкими дорожками, где почти никогда не бывает людей – чтобы не переживала Ива. Чтобы ей не стало вновь так же плохо. Иссала осторожно берёт подругу под руку. – в городе она проведёт её, взамен прогулки по лесу. Они приходят к купальне, что на границе между Верхним и Нижним городом. Единственная, которую она знает, и где была.

– Там чисто и уютно, – говорит Иве она. – Но это не самая лучшая… Для лучшей нужно подкопить денег. А нам ещё нужно купить тебе красивую одежду!..

[indent]Их пускают нехотя, лишь когда Иссала даёт серебро стопкой. Сухая женщина показывает им, куда идти, говорит, что скоро принесут тёплую воду. В комнате чисто и тепло. Тяжёлые шторы закрывают окно, не пропускают свет. Большой круглый стол, на нём – деревянные резные подсвечники. Туда же она кладёт снедь, ставит алкоголь. В углу – большая круглая кадка. Красивая и новая, не похожая на их, в общем доме. В кадке холодная вода, едва наполовину. Вдоль стен стоят скамьи. Приносят кувшины с тёплой водой. Иссала велит поставить их нетвёрдым голосом и уйти. А затем улыбается, глядя на Иву.

– Не самое дорогое, – вновь говорит она. – Но я правда очень хочу в воду!.. Давай ещё выпьем?..

[indent]Открывает бутылку с рубиновым вином и наливает до краёв в свой стакан. Спрашивает у подруги, что хочет она. Поднимает торжественно бокал и выпивает его едва ли не весь. И тот хмель, что ушёл за всё время с тех пор, на полянке, возвращается. Возвращается с утроенной силой. Голова кружится, руки вновь с трудом слушаются, пальцы не гнутся. Но Иссала улыбается, как никогда. Весь мир плывёт, но Иву видно хорошо, ясно. Непослушными пальцами Иссала старается развязать шнуровку на своём лифе. Наконец, он падает на пол. Грубая рубашка отправляется на скамью – Иссала снимает её через голову. Сбрасывает без рук сапоги, едва расстёгивает их. Она остаётся в высоких брюках и подвязке под грудь. Чуть качается, возвращается к столу. Когда она поворачивается к Иве спиной, становится видно все шрамы от плетей. Рубцы, пересекающие серую тонкую кожу. Вечные клейма умершего прошлого. Подбирает под себя одну ногу, садится на стол. Вновь доливает себе вина. Лишь сейчас она понимает, что нет сухого белья, чтобы переодеться после.

– Придётся после надеть рубашки поверх ничего… – растерянно говорит Иссала. Сидеть ровно тяжело. Она опирается свободной рукой на стол, изгибается, склоняет голову на бок. Волосы уже распущены, спадают на плечо. – Будем купаться в белье...

+3

14

- В белье? - недоуменно переспрашивает Ива. - Что за глупость?
Сама она, уже почти полностью раздевшаяся, недоуменно замирает, прежде чем стянуть рубашку Иссалы, успешно заменяющую ей и нижнее белье, и верхнюю одежду.
- Никто не купается в белье, - мотает головой долийка, и золотистые кудри разлетаются вокруг головы, - да у меня и нет его. И потом, кого нам тут стесняться? Мужчин тут не будет, здесь только мы.
И она решительно сбрасывает рубашку себе под ноги, перешагивает через нее и принимается распутывать шнуровку на широких штанах, тоже доставшихся ей с чужого плеча. Ее тело тоже хранит следы рабского прошлого: длинные белые рубцы тянутся от плеча до плеча, опоясывают талию, спускаются ниже - Ива не видит их и не чувствует, и оттого не помнит и не стыдится, совершенно не придает внимания, как и своей почти полной наготе.
В клане все женщины купались вместе и в этом не было ничего зазорного - главное, удостовериться, что мальчишки не подглядывают. Ее саму подруги пару раз утягивали подсматривать за купанием мужчин, но Ива так и не поняла, что в этом интересного - на что глазеть-то? Будь там хоть какой-то сюрприз, так ведь у всех одно и то же.
Купальня выглядит не так роскошно, как представлялось долийке: воображение Ивы рисовало ей сводчатый беломраморный зал с огромными купелями, а им досталось полутемное помещение с огромной лоханью - живое напоминание о том, что Киркволл - не Минратос - но бывшей рабыне привередничать, пожалуй, не к лицу. Она рада уже теплой воде и возможности нормально помыться; хотя - и эльфийка едва заметно морщит нос, думая об этом, она могла бы отыскать в том лесу какую-нибудь милую речушку, купание в которой было бы куда как приятнее погружения в гигантскую кадку, но в этом, наверное, тоже есть своя прелесть. Не распробовав, не понять - как и с вином: Ива протягивает руку за бокалом, который предлагает Иссала, делает осторожный глоток и тут же жмурится: красное слаще, чем она себе представляла, но все равно имеет какой-то странный, непривычный долийке привкус, терпкий и тяжелый, будто бы усиливающий хмель.
- Странное, - виновато жалуется она, - а можно попробовать шипучее?..
Пока Иссала разбирается с напитками, она принимается наполнять кадку: руки удивительным образом все еще служат ей верно и даже не дрожат, когда Ива один за другим выливает кувшины в деревянную купель - за то время, пока они добирались до города, хмель успел выветриться из головы, и теперь долийка вновь почти трезва, что даже досадно. Шаткое состояние между трезвостью и опьянением, когда ты еще не слишком пьян, чтобы потерять над собой контроль, но достаточно нетрезв, чтобы сделаться смелее и веселее, чем обычно, крайне приятно, и Ива хотела бы его вернуть - для этого она готова даже давиться странного вкуса красным вином, чем и занимается походя, между перетаскиванием воды.
- А тебе, - внезапно говорит она, опрокидывая в кадку очередной кувшин, - хорошо в доме Вало-Кас? И вообще с Вало-Кас. Ты не выглядишь радостной. Как ты к ним попала?..
Иве кажется, что воды не хватит, но ее даже больше, чем надо - долийка наполняет купальню так, чтобы осталось место для них с Иссалой, и к этому моменту голова уже начинает кружиться от выпитого, но пальцы все еще слушаются ее, когда она окончательно распускает шнуровку на штанах. Остатки одежды соскальзывают на пол, и Ива, совершенно обнаженная, легко перебирается через борт кадки, по грудь опускаясь в теплую воду - и жмурится довольно: да, наверное, оно того стоило. Трепещут огоньки свечей, освещающих комнату, и сквозь поднимающийся от воды теплый пар Ива видит Иссалу, будто бы нерешительно замершую у стола. 
- Иди сюда, - зовет она подругу, выныривает из воды по пояс и призывно протягивает руки, - тут очень здорово! Возьмешь вино? Исса-ала! Иди сюда, без тебя вообще не так!

+2

15

[indent]Глядя на Иву, она закусывает губу и изо всех сил старается отвести взгляд. В этот момент внутри всё меняется. Мысли, которых больше не должно быть. Чувства, которые не должны возникать. Сейчас она рада, что не успела до конца раздеться – но Ива занята и не смотрит на неё. Это шанс задушить себя, заставить тело молчать. Но всякий раз она вновь поднимает глаза и всякий раз видит тонкую точёную фигурку подруги. “Подруги” – напоминает сама себе. – “Подруга”. Мысль никак не хочет приживаться, подогревается биением сердца, другими ощущениями. Они проступают сквозь хмель сильнее всего прочего. Иссала же сильнее прочего кусает свои губы.

[indent]Отвлекает лишь вопрос Ивы. Тяжёлый, давящий всей силой. Но сейчас он нужен. Терзания сменятся тупой болью в груди, отвлекут от того, что придумано самой для себя. Иссала отводит взгляд от светлых волос эльфийки и смотрит в кружку.

– Хорошо… – повторяет она задумчиво, будто вешает это слово в воздухе. Затем тихо вдыхает терпкость вина. – Вало-Кас не верят мне, подозревают и презирают. Но это лучшее, что у меня может быть в жизни. Больше мне идти не куда, а здесь я получаю деньги и право жить свободно. Родной народ выкинул в руки Тевинтера, оставив на произвол судьбы. А я ведь даже не умела правильно держать меч.

[indent]Она молчит ещё немного. Тишину рвёт только плеск воды, он должен успокаивать, но шум только напоминает о былом. Словно волны, которые наносят песок на берег. Волны памяти наносят сцены.

– Вало-Кас спасли меня. Я жила в деревне Тал-Васготов, в Орлее. Они заняли поле одного из вельмож и жили там какое-то время. Приняли меня, у меня были ученики, маленькие дети, косситы. Маленькая девочка, её звали Ата. У неё не было мамы, был страдающий от Асаала-Таар папа, кузнец. Всё время она была рядом со мной. А в один день прибыл этот вельможа и Шокракар, за ней послал Старик, глава деревни… – Иссала смотрит, как стекает алая капля по стенке кружки и смешивается с остальным вином. И оно на глазах становится будто бы вязким, густым, как кровь. Кровь погибших там. – И Кунари. Васготы и Тал-Васготы не могут жить, говорят Кунари, если не примут Кун. Говорят, что Тал-Васготы, которые покидают Кун сходят с ума. И Кунари распространили яд безумия в деревне. И из-за них начался пожар. Выжила только я и трое, кого на суд забрал тот вельможа. Их повесили, а меня забрала Шокракар.

[indent]Иссала смолкает. Вино, ставшее кровью она выпивает одним глотком. Голос её не дрожит. Наоборот, становится твёрдым, как сталь. Она не может заставить проронить себя ни слезинки. Как бы ни хотелось. Даже по малышке-Ате, у которой даже не появились рожки. Иссала вновь поднимает глаза. Видит, как совсем обнажённая Ива ловко оказывается в воде. И вновь возвращаются те чувства и то ощущение. Тал-Васгот сглатывает. Качает головой, на зов подруги. Закрывает и вновь открывает глаза – видит, как она тянется… И идёт. Хватает все бутылки, которые может. Спрыгивает со стола. Сильно качается – она пьяна, но старается держаться. Нетвёрдо подходит к Иве. Ставит на пол бутылки. И лишь затем тянет завязки. Как можно осторожнее избавляется от оставшейся одежды. Старается закрыть грудь и оказывается в воде. Тёплой и приятной. Вода обозначает каждую рану, но будто жалеет. Тепло и приятно. Иссала вдруг улыбается, печально, а затем заключает в осторожные нежные объятия Иву. Ловит каждую секунду от касания, прикосновения кожи к коже. В закрытых глазах будто взрываются яркие огни. Бледная тень настоящего ощущения в душе.

– Я удивлялась каждому новому дню. Не могла понять, зачем он наступил для меня. Один раз пыталась это исправить. – Иссала весело хмыкает. В этот момент она вспоминает хлопок лопнувшей верёвки и своё падение вниз. – Но вспоминала тебя и вновь искала, искала, искала. Единственное, что я могла сделать и сделала, нашла тебя. И вот сейчас я точно бесполезная…

[indent]Иссала не договаривает последнего слова, “ненужная”. Совершенно не хочет, но выпускает Иву, так медленно, как только возможно. Никогда больше это не произойдёт. Тал-Васгот склоняется через борт кадки, поднимает шипучее вино. Расшатывает пробку. Она вылетает с хлопком, а вино льётся на руки и в воду. Иссала коротко ругается на Кунлате. Отводит в сторону, ждёт, когда всё закончится. И лишь потом делает глоток, прямо из бутылки.

– Ой!.. – Морщится в ту же секунду. – Какая кислятина! Ой!.. Хорошо, что купили ещё сидр… Прости, не знала, что это такая гадость!

[indent]А в тёплой воде хмель ощущается всё сильнее. Иссала опускается на дно, поджимает под себя ноги. Вновь смотрит на Иву, ловит движение её тонких изящных ручек. Смотрит на свои.

– На твоём фоне я такая огромная!.. Мне нужно худеть. – И вновь возвращается. – Главное, чтобы у тебя всё было хорошо теперь. Ты же скажешь, если не будет?

+2

16

- Ты не толстая, - фыркает в воду Ива, - ты большая. Все кунари большие. Чтобы быть, как я, тебе надо было бы родиться эльфийкой.
Она сидит, по шею погрузившись в теплую ванну, и сквозь горячий пар разглядывает Иссалу так, будто видит ее в первый раз - с нетрезвой пристальностью.
Иву отчего-то очень сердит, когда подруга ругает себя. Когда Иссала начинает рассказывать про то, какая она плохая, неправильная, бесполезная и никчемная, ей хочется спорить до хрипоты; может, даже кричать; перевернуть пару кувшинов и разбить бутылки; но более всего ее злит случайно оброненное кунари замечание о том, что она пыталась это все закончить - оно неприятным холодком стекает за грудину, и долийка хмурится, опускаясь еще глубже в горячую воду, по самый подбородок, будто пытаясь её теплом прогнать внутреннюю дрожь.
- Ты не должна быть полезной, - мягко говорит она, - ты же не башмаки. Вот те - полезная вещь. Но ты не вещь, ты Иссала. Тебе не обязательно быть зачем-то, ты можешь быть просто так.
От кислого вина сводит скулы, но Иву забавляет рой золотистых пузырьков, поднимающихся со дна бокала каждый раз, когда долийка его встряхивает, и из любопытства она успевает выпить сколько-то этого забавного шипучего вина, прежде чем понимает все его коварство.
- Если тебе это важно, то я видела Шокракар - и она не выглядит как та, кто станет держать рядом с собой бесполезное существо крупнее нага просто из жалости. Если ты при ней, ты ей нужна, если ты нужна, ты полезна, но! - Ива многозначительно поднимает палец. - Ты не должна быть полезна. Послушай. Послушай, Иссала - нет, послушай, это важно.
Она делает неуловимое движение в воде, придвигаясь совсем близко, совершенно не понимая, что этим испытывает волю Иссалы - жгущий под кожей хмель требует от нее прикосновений; требует ощущать, и нехотя высвободившаяся из объятий Ива снова обвивает тонкими руками шею кунари, опускает мокрую ладонь на щеку так, чтобы подруга не могла овести взор, и заглядывает в глаза.
Лицо Иссалы так близко, что расплывается.
- Ты всегда ищешь себя где-то вовне, - серьезно говорит эльфийка, - в служении другим, в пользе для Вало-Кас... во мне. Но... ты больше всего этого. Ты все это - и что-то еще, ты не сводишься только к пользе и служению. Ты не нужна для чего-то, ты можешь быть собой для себя, а не чтобы что-то делать. Я понимаю, что это, наверное, кун вам так говорит, что вы там должны служить и выполнять, и все такое, но ты же оставила кун. То есть кун бросил тебя. Ты больше не кунари, так? Тогда оставь его совсем. Оставь и не думай совсем о пользе, нужности, функции, всем таком.
Еще одним неуловимым движением она соскальзывает рядом с Иссалой, почти ей на колени, запрокидывает голову на плечо кунари и замирает так, остановленная ощущением бешеного сердцебиения. Это от вина - думает Ива; надо переставать пить, думает она, медленно поднимая из воды руку, чтобы посмотреть, как скатываются по коже блестящие капли. Шипучее вино хитрее и вкрадчивее красного - бьет в голову почти сразу, заполняя ее золотистыми пузырьками, и мысли рассыпаются на обрывки ощущений. Жарко - думает она, полуопуская веки, и светлые глаза темнеют; в груди тесно - Ива ерзает под водой и прерывисто вздыхает; никак не уймется сердце; хочется странного; кружится вокруг золотистый туман и только ощущение чужого тепла рядом неизменно.
- Иссала, - зовет Ива, будто сквозь сон.
Она не глядя нащупывает руки кунари и заворачивается в них, как в шаль, спиной льнет к теплой коже, проглатывая еще один тяжелый удар в груди.
- А если бы ты могла все-все, - не поднимая век тщательно выговаривает она, чтобы кунари не заметила, что у нее заплетается язык, - чего бы ты хотела? Кем бы стала? Куда бы пошла, что бы делала? Не потому что надо, а потому что тебе это нравится.

Отредактировано Ива (2019-09-16 22:08:28)

+2

17

[indent]Она уже собирается сказать, что не согласна, постараться объяснить, что ей нужно быть полезной. Чтобы у них были деньги. Чтобы их не погнали из города в неизвестность. Много чего хочет сказать. Но когда она моргает, Ива оказывается перед ней. Быстро, словно водная змейка. Или это она пьяна настолько? Иссала чувствует объятие на своей шее, касание ладони. Едва видит лицо эльфийки. Так близко, пар от воды искажает её лицо, но ярко-голубые глаза видны очень отчётливо. Дыхание в миг перехватывает. Голос Ивы – льющийся ручеёк. Иссала слышит его, но почти не разбирает слов, она тонет во взгляде. Во взгляде, который заставляет согласиться со всем, что говорит долийка. Даже при том, что настоящего смысла не разобрать.

[indent]Иссала судорожно моргает. Она чувствует, как к ней прильнула эльфийка. Чувствует тонкий неуловимый запах волос. Он лесной, поднимается вместе с тёплым паром. Чувствует её кожу. Нежную и мягкую. Голова идёт кругом, дышать тяжело. Иву хочется обхватить и держать, вести по коже руками, прикоснуться к ней губами. Но держится. Из последних сил, едва не срывается. Помнит об обещании и себе, и ей. Одно слово, одно неверное движение… Иссала смотрит на поднятую руку, на жемчужные капли, которые катятся по коже подруги. Скользит взглядом к плечу, к золотым волосам. И всё не решается обнять.

[indent]В тепле хмель сильнее. Он будто кипит под кожей, пьянит, а кислое шипучее вино и без того остаётся в голове. Опьянение отупляет. Делает всё проще и, в то же время, сложнее. Может забрать наваждения, а может и дать их. Сейчас оно даёт, и Иссала с трудом трясёт рогатой головой. Старается отогнать его. Их. Эти мысли обо всём. Сейчас не хочется думать. Ива рядом, здесь. Её не было… два года? Три? Кажется, что целую вечность. Каждая секунда дорога. Каждое мгновение. Подруга сама берёт руки Иссалы и покрывает себя. Это пугает Тамассран. Но всё в порядке. Всё остаётся так же, они сидят в тепле. Укрывает самую важную в этом мире.

– Я здесь, – отзывается она, когда слышит своё имя. Имя, которое ей помогла найти подруга. И словно подтверждает это, обнимает её ещё сильнее. Кончиками пальцев водит кругами под водой по животу. Просто так, без мыслей. Без цели. Просто… водит. А Кадан спрашивает. Вопрос не ожидан. Даже странен. Для неё, у которой нет воображения – и подавно. Но хмель заставляет думать. – Я… не знаю. Мне нравятся актёры. Переживать жизни, но не быть там… красивая одежда. Тебя не гонят… Путешествовать по миру, видеть города. Честный труд. Я бы хотела быть актрисой, если бы что-то умела. А ещё я бы стала эльфийкой, маленькой и красивой. Как ты.

[indent]Иссала коротко смеётся, даёт понять, что это шутка. Вешает голову на плечо Ивы, кладёт подбородок. Касается щекой щеки, но быстро отстраняется. Острое ушко подруги рядом с ней, и она понижает голос. До шёпота, который услышит только она. Голос хмельной, и она даже не старается скрыть этого.

– Но если бы это было сразу... тогда бы я никогда не встретила тебя. Теперь уже всё равно. Все эти козочки, стальные маски, плети… это плата, чтобы ты стала моей подругой. Важнее всего.

[indent]Иссала улыбается. Немного грустно, но довольно. Это лучший день в жизни, тот, который она пережила. Чем бы он не кончился. Что бы не произошло. Чувствует, как сердце, Венан, Ивы бьётся. Сильно, так, что отдаётся даже под руками.

– Тебе жарко? – заботливо спрашивает она. – Что-нибудь принести?.. Я могу сходить.

+1

18

- Нет, - мотает головой Ива, - нет, все хорошо. Не уходи.
И с нарастающей паникой понимает - нет, все не хорошо, все очень странно: растет и ширится горячий ком в груди, от которого так тяжело дышать; плавится где-то за ребрами и стекает к животу, прямо под теплую ладонь Иссалы, лежащую на коже, движения которой долийка неосознанно ловит, покачиваясь в такт. Слова кунари долетают будто бы издалека - Ива заставляет себя их слушать, с трудом концентрируется на их смысле, и с оттяжкой растягивает губы в улыбке, когда понимает.
- Ты хотела бы стать актрисой? - во рту почему-то сухо. - Так просто? Вот бы никогда не подумала.
Ей одновременно хорошо и как-то неуловимо тревожно: все это похоже на те сны, что приходят к ней время от времени - те, которых она так смущается, тягучие и жаркие, оставляющие после себя испарину поутру. Здесь все как в них: золотистый свет, белесое марево вокруг и - Иссала, совсем рядом, кожа к коже - восхитительная, красивая, гибкая, ласково шепчущая в ухо; ее добрые глаза, ее нежные руки. Ива подчиняется их движениям; прерывисто втягивает влажный воздух и опускает дрожащие ресницы - темнота век горяча и красна, и она чувствует, как против воли соскальзывает в этот тягучий сон, лишь в последнее мгновение замирая на самом его краю, готовая сорваться совершенно и не позволяющая себе остатками трезвого рассудка.
И с каким-то обреченным облегчением понимает - не удержится, упадет. Слишком тепло, слишком хорошо, слишком много вина, слишком близко Иссала - она как в омут с головой летит в этот сон, такой манящий, такой соблазнительный, и нет силы, которая могла бы подхватить ее.
- Я мечтала быть принцессой, - бормочет она, перебирая пальцами по тыльной стороне ладони кунари, - хотела дворец, представляешь?.. И золотую галлу. Принца, кажется... глупо, да? Иссала?
Если это сон - пусть ее не будят, если правда - пусть не мешают; остатки трезвого рассудка рассыпаются золотистыми пузырьками, сердце набатом ударяется в грудь, подкидывая долийку на месте: она выворачивается из-под руки кунари, отшатывается в сторону, поднимается из воды, делаясь на несколько мгновений одного с ней роста, и глядит на Иссалу взглядом тревожным и диким, неожиданно темным, лихорадочно блестящим.
И кажется - сейчас встанет совсем. Встанет и уйдет - с плеч долийки успевает скатиться десяток капель, прежде чем Ива, качнувшись, гибко подается вперед и вновь оказывается у самого лица подруги.
- Надо было нам и правда, - шепчет она в самые губы кунари, - в белье... Ir abelas, ma vhenan.
Губы у Иссалы на вкус как вино, но пьянят еще сильнее: Ива теряет голову от первого же глотка, забывает, где небо, где земля, тяжело опускается кунари на бедра и тут же содрогается от прикосновения к нежной коже. Это чувство тяжело - тяжело, как сталь, горячо, как пламя и темно, как черные воды; оно бьется, жжет и требует; рождается в животе и тянет вниз - чтобы не соскользнуть, Ива отчаянно цепляется за серые плечи, льнет к телу, не разрывает поцелуя, и отстраняется лишь когда совершенно задыхается. Мир вокруг плывет, дрожат свечи, дрожит горячий туман - и саму долийку бьет крупная дрожь, не имеющая ничего общего с холодом.
- Вина, - бормочет она горячо и сбивчиво, отбрасывая с лица мокрые волосы, - хочу еще вина... Только ты не уходи, хорошо? Просто вина и все... Нет, подожди, вернись! Issala, ma vhenan...
Горячая сталь стекает по бедрам, тянет, выламывает; ведет от тонкой кожи за ушком к трепещущей ложбинке между ключицами и ниже...
- Больше никаких плетей, - обещает Ива, снова и снова прижимаясь губами к нежной груди, - никаких, никогда, никаких масок... Ma vhenan, ma vhenan... Мы пойдем потом... или останемся тут?.. Иссала, моя Иссала... Я так тебя ждала, и ты пришла... не уходи, просто вина и все..
Утром она, возможно, пожалеет.
Но до утра далеко.

Отредактировано Ива (2019-09-17 22:01:59)

+1

19

– Глупо? Нет… нет. Не глупо. Ты настоящая принцесса… Как в легендах… У тебя будет дворец, я обещаю… А принц…

[indent]Иссала понимает, что руки дрожат. Как только она представляет Иву рядом с кем-то ещё. Старается унять дрожь, но словно бессильная злоба встаёт в груди. И совсем не сразу понимает, что Ива вырывается из объятий. Смотрит на неё пугающе. Её красота никуда не девается даже сейчас. Боится Тамассран иного. Что сама не зная, вновь перешла границу. Та бессильная злоба становится паникой. Ужасом. Предвестьем конца всего. Жизни. Руки сами опускаются. Тяжелый ком, который невозможно проглотить. Тал-Васгот смотрит в прекрасные глаза, блестящие на свету. Ждёт страшных для себя слов.

[indent]Но их не приходит.

[indent]Ива оказывается лицом к лицу с ней. Сердце заходится. Так близко. Иссала не слышит, что говорит её Кадан. Может и слышала, но совсем не запоминает. Забывает, как только чувствует касание губ. Иссала отвечает, но осторожно. Борется с собой. Чувства сходятся с мыслями в жестоком поединке. И побеждают, целиком. Вновь те же яркие вспышки, как во время объятий. Нет, не совсем те же. Те сейчас кажутся тусклой догорающей свечой. От этих Иссала слепнет, сгорает изнутри. Снопы искр расходятся по всему телу под кожей. Поцелуй долог, но хочется, чтобы он был вечным. От касаний к плечам тонких пальцев она плавится. От тепла близкого тела всё становится простым. Сомнения умерли, хотя бы на это время. Иву не хочется выпускать. Серые ладони лежат на тонкой осиной талии. Когда она отнимает лицо, Иссала успевает поцеловать её в щёку.

– Ива… – Иссала дрожит не меньше. – Оно ещё есть… вино… я сейчас… Здесь, рядом…

[indent]Поворачивается, чтобы дойти до стола, но не может выйти. Не успевает. Ива вновь зовёт её и она покорно поворачивается. Покорно, но по своей воле. Поддаётся. Запускает серые пальцы в потемневшие от воды золотые волосы. Каждый поцелуй бьёт её, словно молнией, за которой следует истома. Короткие вдохи. Иссала кусает губы, прикрывает глаза. Когда она открывает их, то смахивает ресницами слёзы. Они выступают без грусти или боли. Иссала касается изящной шейки. Осторожно ведёт по плечу.

– Я здесь, с тобой… Я тебя люблю, – выдыхает она, уже не боясь. – Прости… прости, что не могла раньше… никуда не уйду… не отпущу тебя… Ива…

[indent]Иссала берёт ладонь Кадан. Целует тонкие пальцы. Кладёт себе на щёку, но обхватывает губами большой. Тает под поцелуями. И повторяет сама для себя слова. “Моя Иссала”. От этого хочется кричать. Невозможно держать в себе. Иссала продолжает гореть внутри. В голове. В сердце. Ниже. Чувства не сжигают, просто горят ярко. Она ещё раз целует ладонь, выпускает её. Настойчиво, но мягко тянет к себе и тянется сама. Ей необходим ещё один поцелуй. Его вкус, его ощущение, дыхание, запах. Необходим, как вся Ива. Иссала подхватывает её в объятиях. Садит её на край их “ванной”. Дотягивается до бокала с вином, отдаёт его. То, что горит в ней, ведёт сейчас. Тал-Васгот много раз подряд целует долийку. Опускается перед ней. Смотрит сверху вниз, замирает у её ноги, чуть ниже колена. Убирает небрежно длинные волосы, заправляет за рога, чтобы они не мешались.

– Всё, что ты захочешь… И сейчас. И потом. Всегда. Хочешь, мы останемся. Хочешь, уйдём сейчас же. Всё ради тебя… – Она смотрит, ловит взгляд Ивы, хоть и тяжело. Целует её чуть выше, внутри бедра. Проводит ногтями по животу. Затем касается губами оставленных полос. – Только укажи… Vhenan… Kadan…

+3

20

Вложенный в руку бокал вина Ива опустошает не глядя, одним глотком, как горькое лекарство, единственное назначение которого - не дать ей утратить это блаженное состояние, когда все кажется легким и простым; ничто не стыдно, ничто не запретно, протяни руку - и возьми все, что хочешь. Ива протягивает - кончиками пальцев очерчивает острую скулу, скользит по щеке, невесомо касается губ, подхватывает острый подбородк и замирает на мгновение, не решаясь пошевелиться: Иссала твердит, что она принцесса; смотрит на нее с благоговеющим восторгом, и во взгляде ее Ива различает доселе незнакомое ей позволение приказывать, которому не верит сразу.
Но золотые глаза не могут лгать. Иссала не может лгать - не ей, и не сейчас.
Горячий ком бьется в грудь - раз, другой, третий; Ива осторожно тянет к себе подбородок кунари, сама подается ей навстречу, и когда губы Иссалы касаются нежной кожи, когда находят нужное место, долийку выгибает сладкой судорогой. Туманится взор; пальцы слепо путаются в белых волосах, прежде чем руки Ивы ложатся на рога: она рассеянно гладит их так, будто они могут что-то чувствовать; тянет, ведет и направляет - растет и тяжелеет горячий ком, воздуха не хватает совершенно и тело наполняет мучительная истома; долийка дрожащими коленями зажимает голову кунари, коротко всхлипывает, чтобы в следующее мгновение высвободиться и соскользнуть вниз, на колени к Иссале.
К той, кто ее ждет. К той, кого она любит.
- Не так, - говорит она сбивчиво, оглаживая плечи Иссалы, - не так, подожди, не так быстро...
Сохрани долийка способность мыслить критически, она не узнала бы себя.
Ива никогда не была с женщиной, но почему-то знает, что надо так: узкая ладошка скользит от мягкой груди вниз, по трепещущему животу, касается нежной кожи между бедер, и когда пальцы тонут в горячем, у долийки перехватывает дыхание так, будто касаются ее. Никто не учил ее, но она знает - надо осторожно, но настойчиво, нежно, вот так, медленно сначала; чутко прислушиваясь к каждому движению Иссалы - не сделать больно, не причинить вреда; чтобы было хорошо - и она отчаянно заглядывает в глаза любимой, чтобы понять, так ли это. Если хорошо Иссале - хорошо и ей, будто у них одни чувства на двоих, будто она ощущает её телом.
Тихая Ива теперь громкая - она не сдерживает ни один рвущийся с губ звук; прерывисто выдыхает, судорожно втягивает воздух, всхлипывает и зовет, зовет так, будто кунари может исчезнуть, если она перестанет называть ее имя.
- Иссала, - жалобно просит она, не отнимая руки, - Иссала, - настойчиво требует Ива,  - Issala, emma lath, ma sa'lath, Issala! Скажи, скажи еще что любишь... скажи...
Вечно скромная Ива теперь жадная - поднимаясь, она тянет Иссалу за собой, заставляя перевалиться через борт, на мокрые доски, которые они давно залили водой; распластывается по ним, переплетается, прижимается бёдрами, льнет всем телом - ей мало самой близкой близости, ей хотелось бы врасти, стать единым целым с той, кого она любит.
Робкая Ива теперь властная - ей нравится, как суровая, несгибаемая Иссала под ее ласками делается мягкой и податливой; слушается ее рук, покоряется движениям; как позволяет касаться и легко вспыхивает от каждого прикосновения; и она нарочито медленно ласкает язычком нежное ушко, оставляет алые полосы на плечах и темные следы на серой шее, прикусывает тонкую кожу на груди, касается губами живота - тянет время, прежде чем совсем соскользнуть вниз и прижаться щекой к нежному бедру.
- Ar lath ma, - говорит она, полуприкрыв темные от желания глаза и совершенно забывая, что кунари ее не понимает, - ar lath ma, ma vhenan. Uth.
И склоняется к нежной трепещущей коже между бедер, накрывая ее губами.
Никто не учил ее.
Но она знает, что надо так.

Отредактировано Ива (2019-09-20 09:17:07)

+3

21

[indent]Поддаётся. Тянется и касается самого низа живота губами. Коротко целует, осторожно и медленно скользит кончиком языка всё ниже и ниже. Новый поцелуй – и она выгибается. Словно сигнал. Кисло-сладкая терпкость оседает на губах, на языке. Иссала нежна. Никогда не была нежнее. Ведёт кругами, целует, задерживается, охватывает губами и тянет, вновь и вновь. Осторожно, нежно, трепетно. Чувствует тонкие пальчики в волосах, на коже, и хочется ещё больше. Хочется. Не принуждают. Не издеваются. Хочется. Чтобы Иве было хорошо. Чтобы она прочувствовала всё, что может, хорошего и приятного. Желание гонит вперёд, сама того не зная, Иссала убыстряется. Ива указывает, что делать, косситка легко поддаётся. Подчиняется каждому движению. Ей правит та, кому она верит. Кого любит. Иссала поддерживает любимую сзади, чувствует, где кончается изгиб талии, но не начинается бедро. Касается кончиком пальцев ложбинки. Второй рукой держит за бедро. Гладит нежную кожу, не может прекратить. Не хочет прекращать. Быстрее и быстрее. Понимает, что Ива близка. Ещё. Кадан дрожит, сжимает её голову ногами. Иссала помогает ей. Она готова задохнуться, но хочет продлить для своей Vhenan те секунды. Ива отпускает сама и спускается. Янтарь глаз ищет бесконечную голубую синеву, ищет ответа, на который не задан вопрос.

– Не так… – глупо и испуганно повторяет Иссала. Рваный шёпот. – О нет… Прости! Прости, я всё… исправлю… прости, Ива…

[indent]Касания изящной ручки словно заставляют присмиреть. Слова обрываются на половине. Такого никогда не было раньше. Целый мир красок, эмоций, ощущений. Страсть. Сладость. Но главное – бесконечная любовь. Без слов, движениями, серокожая просит: не нужно идти дальше, глубже. Опускает свою руку к ладони Ивы, кладёт сверху, просит, как хочет. И ведёт после руку к ней. Ногтями вновь ведёт по плоскому животу, снизу вверх, затем наоборот. К концу остаются лишь мягкие подушечки пальцев. Разводит осторожно в стороны. Касается вершины. Иссала не знает, как стать ещё мягче, не может придумать, она тает. Плавится. Кусает губы, старается быть тихой. Не хочет прерывать голос Ивы. Самый прекрасный, такой родной. Она повторяет имя, имя, которая сама и помогла выбрать. Это имя принадлежит Иве, а, значит, вся жизнь Тамассран Эвы-Ари. Певучий язык её народа, имя косситки.

– Люблю, – шепчет Иссала. – Люблю, я тебя люблю… Умру за тебя… Отдам всё… Люблю… всегда любила… прости меня, я тебя люблю… делай, что хочешь… бей, души… но не бросай… не оставляй меня… любимая…

[indent]Они оказываются на полу. Иссала прижимает к себе Иву, которая оказалась сверху. Берёт её руку, ту самую. Целует каждый палец. Обхватывает губами. Обводит языком. И после кладёт себе на шею. Чувствует горячее дыхание на ухе. Тянущие поцелуи на шее. Острые ноготки на плечах. Ива спускается. Эмоции бьют волнами, сильнее и ярче. Разум Иссалы далеко. Он растворяется в прекрасном образе леса, светлом, чистом, не реальном.  Это мир. Мир, который приносит Ива. Иссала приходит в себя, лишь когда чувствует поцелуй на животе. Опускает голову, ищет взгляд эльфийки. Прекрасный, яркий.

– Нет, Ива… – руки не хотят слушаться, не могут найти Иву, хоть она и здесь. – Это не… всё для тебя… мне нельзя… я всё сделаю как ты хочешь…

[indent]Но Ива не слушает. Вновь певучий элвиш. А после – сноп искр. Удар, будто подбрасывает серое тело. Оно выгибается от одного поцелуя. С губ срывается тихий стон сладости. Иссала впивается зубами в свой палец, чтобы молчать, но не помогает. Движения её возлюбленной кажутся пиком. От них хочется не просто кричать. Но нет слов. Нет ничего, кроме страсти, любви и истомы. Нет ничего, кроме Ивы. С трудом Иссала находит узкую ладошку, кладёт её на свою грудь. Чуть сжимает. После – пускает пальцы в золотые волосы. Гладит их рваными движениями, в такт. Не знает, сколько это длилось, не знает и не хочет знать. Она лишь чувствует приближение. Одной рукой хватает себя за шею и сдавливает. Другой – впивается в своё бедро ногтями до крови. Ива дрожала. Иссалу же трясёт. Пальцы на шее не дают кричать, но и держаться она не может. Она открывает глаза, полные слёз. Тянет к себе любимую, целует её в плечи. В острые вершины груди. Покрывает поцелуями руки, кладёт изящные тонкие ладони на своё лицо, словно хочет спрятаться. Подхватывает из последних сил эльфийку. Встаёт и несёт её к столу. С трудом стелет свою алую накидку.
– Садись… пожалуйста.

[indent]Тамассран опускается на колени перед Ивой. Продолжает покрывать её тело поцелуями. Талию, живот, бедро. Колени. Голени. Опускается совсем вниз, целует стопы. Она не может подобрать слов, не может выразить то, что чувствует. Иссале кажется, что она сделала мало. Всё ещё стоит голос долийки – “не так”. Ещё несколько поцелуев и она поднимает взгляд. Снизу вверх.

– Принцесса… Ты – богиня… Я тебя не заслуживаю… Люблю… больше всего на свете… Только тебя… Ты не злишься на меня? Можешь простить?.. – Иссала льнёт к её ноге, скользит по ней вверх щекой. Кладёт руки на верх её бёдер позади, подкладывает их. Вновь оказывается у пояса, смотрит прямо в глаза, что чище воды. Клонится всё ближе. Сейчас будет так, как пожелает Ива. Если она позволит. Чуть выше, совсем немного, чем нужно. Губы, острый кончик языка. Одно слово. – Ещё… Пожалуйста…

+2

22

Падение в этот омут не приносит облегчения, как купание в теплой воде в жаркий полдень - капли скатываются по спине, не оставляя прохлады, изводя лишь сильнее, и Иве хочется еще, больше. Отдаваясь своим желаниям она думала, что после станет легче - распустится тугой комок в груди и уйдет нервная дрожь - но делается только хуже, и глядя на коленопреклонную Иссалу сверху вниз затуманенным взором, Ива против воли закусывает губу: роящиеся в голове мысли манят и испытывают, терзают, изводят - от них жарко бедрам и тесно под сердцем. Иссала еще никогда не казалась ей красивее - взор долийки скользит по лицу кунари, подмечает темный след на шее, алую полосу на округлом плече - и голос Иссалы долетает словно издалека - не сразу, с оттяжкой Ива понимает, что та... извиняется? Боги знают, за что, сама Ива не могла бы и предположить: она не знает за Иссалой вины, и точно не вспомнила бы об этом сейчас, когда она так хороша, так близка и желанна - вместо ответа она встряхивает кудрявой головой и тянется, чтобы провести ладонью по тонкой коже, упереться пальцами во впадины за челюстью, заставить Иссалу поднять голову и задержать прикосновение, ощущая, как в подушечки отчаянно бьется частый пульс.
- Vin, - говорит она, но тут же поправляется, - да. Да.
Ива пытается быть терпеливой. Ива пытается сдерживаться, Ива старается дразнить - не сразу она позволяет Иссале прикоснуться; тянет ее к себе, заставляет подняться, пьет дыхание с губ, не отдаваясь поцелую, прикусив губу ловит прикосновение ее груди к разгоряченной коже и клонит голову кунари, заставляя целовать свою; только хватает ее ненадолго.
Моя - колотится в висках; моя - пробегает по телу дрожью; моя - бедра сводит судорогой и Ива качает ими, словно пытается вывободиться из её хватки. Моя, моя, она моя, только моя, и я - ее богиня; Ива прикрывает глаза, откидывается назад, тянет Иссалу вниз, требует опуститься на колени и подается навстречу ее ласковым губам, от прикосновения которых моментально теряет голову.
- Иссала...
Ива не знает, откуда в ней столько любви. Все, что в ней могло любить и желать, тянуться к близости, из нее вырвали - грубо и безжалостно, и она помнит это не головой, но телом, на котором клеймом отпечатались те бесцеремонные прикосновения, болезненная хватка чужих пальцев на бедрах и омерзительное ощущение чужеродного внутри. Все это возвращается сейчас только для того, чтобы растаять под бережными прикосновениями той, кого она любит: застарелая боль выходит по капле, и сама того не зная, Иссала лечит ее от того, о чем сама Ива отчаянно старается забыть, но что тупой занозой осталось с ней навсегда. Прикосновения её рук она ловит, её ласке отдаётся полостью - алым пламенем разгорается в животе яркий огонь, охватывает чресла, взвивается выше...
Ива упирается острой коленкой в плечо кунари, до белых костяшек цвепляется в рога, зажмуривается отчаянно и кричит так, что криком, кажется, сорвет все свечи в купальне - долго, прерывисто, пока не отпускает сковавшая ее судорога удовольствия. Тогда она обмякает; кое-как, еле передвигая непослушное, сделавшееся чужим тело, почти стекает в руки Иссалы; прижимается к горячей коже, зарывается лицом в спутанные светлые пряди.
- Надо найти ночлег, - выдыхает она в белые волосы, даже не пытаясь выровнять дыхание, и рука ее рассеянно соскальзыват вниз, будто Ива ей больше не хозяйка, - надо... надо дойти куда-то. Я хочу заснуть рядом с тобой, как тогда... только сейчас. Ох, Иссала... я не дойду. Не дойду, но надо... поцелуй еще раз?

Отредактировано Ива (2019-09-25 00:17:50)

+2

23

[indent]И вновь. Её тянут. Ведут. Клонят. Велят. Иные руки на коже. Другая речь. Кажется, что всё так, как и было в чёрной комнате с алыми занавесями. Она слушается. Делает то, что должна. И на секунду кажется, что это всё ещё плен. Предсмертие от усталости, бессилия, нежелания рисует эту купальню, этот стол, этот пол. Иву. Её невероятно красивое лицо. Её нежную кожу. Её пьянящий аромат. Предсмертие меняет грубый голос, кричащий на Тевине на нежный и такой родной перелив, словно десяток колокольчиков. Но лишь на секунду.

[indent]Всё совсем иначе. Ива здесь, реальная, дразнит её, подхватывает и ведёт за собой. Иссала увлекается, охотно. Тогда лицо сковывала металлическая маска. Стягивала кожу, впивалась в скулы, сдавливала губы, открыты были лишь глаза. Они должны были видеть. Сейчас – она скользит губами по телу, жмётся щекой к коже. Тогда касание к коже вызывали бессильную живую ярость, омерзение и боль. Сейчас – страсть, любовь и заботу. Тогда десятки рук, клонивших к чему бы ни было, были грубыми, жёсткими, оставляли синяки, ссадины, хватали не за тело, за душу, оставляя всё то же на ней. Сейчас – одна узкая ручка, нежная и кажущаяся осторожной. Тогда встать на колени означало лишь новые плети. Сейчас – лишь поддаться желанию. И это главное. Тогда – безысходное стремление выжить, чтобы встретить новый день, полный боли, унижений. Сейчас – желание. Желание быть рядом. Дать всё, что только можно. Почувствовать, что она нужна, хоть на секунду, узнать, понять умом и телом.

[indent]В плече больно, голова склоняется, как её ведут за рога, но Иссала покорно принимает это всё. Это она готова принять. Это ей хочется принять. В долгом крике любимой горит многое. Горечь прошлого, сладость сегодняшнего. Горит страх, сомнения. Горит сама Иссала. Не выпускает, прижимает к себе, бесконечно целует до последнего, пока не чувствует неясного толчка назад. Запоминает всё, что хочет, оседающее и на теле, и в душе. И подхватывает обессиленную Иву. Слышит её голос, гладит её по волосам. Хочется кричать самой, от того, как любит. Больше всего, сильнее всего, нет ничего, что может даже жалко уподобиться. Маленькая хрупкая Ива – весь мир, всё, что есть. И в иное время сложно подобрать слова. Сейчас это невозможно, хочется просто отдать всё, сгореть окончательно в ласке, в заботе, под взглядом голубых глаз. Такая светлая, такая невероятная. Богиня. Иссала клонится над любимой, над самым её острым ушком. Касается его губами, тихо шепчет.

– Я не хочу как раньше… Я хочу как сейчас. По-новому.

[indent]И лишь затем целует. Осторожно, нежно. Её губы всё ещё держат терпкость, Иссала стыдится этого, но не может устоять. Не может отказать. И лишь затем они собираются. Кое-как одевается сама. Помогает Иве, подхватывает её на руки, говорит, что донесёт. Из всего, что осталось с леса Иссала забирает лишь одно. Наполовину пустой кулёк с леденцами.

[indent]Им недалеко идти. Иссала даже не смотрит на купальщиц. Несёт Иву, которую окутала в свою же накидку, желая согреть. Прижимает её голову к себе, укрывает от тех людей, что оказались к вечеру на улице. Хочет защитить. Ничего не должно беспокоит её любимую. Особенно грязный Киркволл. Лишь у постоялого двора Иссала осторожно ставит Иву на ноги, словно извиняется, что это приходится делать. Внутри пусто, это не Висельник. Платит за комнату с мягкой периной и большой кроватью. Денег ещё хватает, чтобы одеть Иву в одежду для неё.

[indent]Косситка помогает долийке избавиться от одежды, укладывает её, накрывает мягким одеялом, а сама задерживается. Осторожные стопки их вещей лежат в стороне. Иссала краем глаза видит в маленьком зеркале свою спину, изрезанную, изуродованную. Видит себя. Огромное, серокожее и рогатое создание, изрубленное, изломленное, с едва ли не горящими в темноте жёлтыми глазами. На плечи ложится алая ткань. Она скроет хотя бы от глаз уродство, что нанесли ей. Но всего остального не скрыть. На негнущихся ногах Иссала садится рядом с Ивой на кровать. Чуть склоняется над ней. И чувствует, как с ресниц на руку долийки попадают две горячие капли слёз. Иссалу берёт горечь. Всё ещё стоит в уму “не так”. Это лишь уверяет в одном. В ничтожности всей её жизни. Сломанный урод, выброшенный отовсюду. Единственное, что у неё есть – любовь к Иве. И даже она не такая. Иссала не способна справиться даже с этим. А ведь она любит. Как может, как знает, иначе не умеет, но любит так, что кроме этого нет ничего. И не будет. И, думает она, в этом и дело. Слишком много её, омерзительного создания, не способного к любви от природы, для той, кто и есть сама природа. Иссала прячет лицо в перине и содрогается от беззвучных рыданий. В которых в первую очередь, душераздирающая любовь. И лишь следом всё остальное.

– Я люблю тебя… – только и может сказать косситка, когда отрывает голову, вдохнуть. Хочет вновь просить прощения за себя. За всё. Но не может. Давится и стекает

+1

24

- Если любишь, - сонно спрашивает Ива, - то почему плачешь?..
Голос ее доносится откуда-то из глубин постельного белья: непривыкшая к такой мягкой кровати долийка буквально утопает в подушках и одеяле, проваливается в них, как в мох, путается в слоях ткани. Она бодрствует через силу: пока Иссала несла ее из купальни к постоялому двору она успела задремать, и даже необходимость подниматься в комнату на своих двоих не слишком ее разбудила - расстояние она преодолела машинально; покорно позволила себя раздеть, то и дело порываясь, разве что, обнять Иссалу, а потом так же послушно упала в мягкую перину.
Ей хорошо настолько же, насколько Иссале плохо.
Ее и без того простой взгляд на мир упрощает хмель, остатки которого все еще плещутся в крови: все, что знает Ива - это что она сейчас с женщиной, которую любит, и которая любит ее; и на коже еще горит воспоминание о недавних прикосновениях; и наполняющее тело слабость приятна и сладка - долийка жмурится, ощущая, как она разливается по венам, гудит в коленях, немотой охватывает запястья.
Но Иссала плачет - Ива не сразу даже верит, что ей это не чудится сквозь дремоту; она щурится, пытаясь разглядеть лицо кунари, но та прячет его, и лишь горячая капля на ладони долийки свидетельствует о том, что ей не показалось.
Ива хмурится.
Ей стоит усилий, чтобы выбраться из постельного плена - отталкивая в сторону пуховое одеяло, неловко опираясь о проминающийся матрас, Ива садится на кровати и глядит на Иссалу недовольным, растрепанным воробьем.
- Неужели все было так плохо, - говорит она с деланым недовольством, - неужели все было настолько плохо, что ты теперь плачешь? Ты не рада, что мы... были вместе? Не рада, что мы тут? Не рада провести ночь со мной? Тебе было неприятно?
Будь она уверена, что на какой-либо из этих ответов кунари может ответить утвердительно, она бы никогда не задала их вслух. Но она знает Иссалу, и ее манеру первее всех винить себя - долийке сложно даже представить, что там могла себе придумать косситка и, откровенно говоря, она не хотела бы знать: нелюбовь Иссалы к себе задевает Иву так, будто та обвиняет ее в чем-то. Что-то про никчемность и ненужность, очевидно - за время после освобождения долийка успела уяснить, что это главная претензия кунари к себе, и боги знают, как ее переубедить в этом.
Но ей бы очень хотелось.
- Я хочу быть с тобой, - говорит Ива почти обиженно, - а ты плачешь из-за этого.
Она опускает узкую ладошку на щеку кунари и заставляет ту поднять голову, чтобы посмотреть ей в лицо - неожиданно ясням, почти совсем не затуманенным хмелем взглядом.
- Мне так жаль, - выговаривает Ива очень четко, - что ты не можешь посмотреть на себя моими глазами. Так жаль, что ты не видишь того, что вижу я.

+2

25

– Нет... – Прячет глаза. Ива не должна этого видеть. – Нет. Всё было чудесно... Это... не из-за тебя. Не может быть из-за тебя.

[indent]Она вновь хочет спрятаться. Исчезнуть. Перестать быть. Каждое слово Ивы словно режет её. Вновь не так. Иначе она не может, но то, что делает, всё ещё плохо. Горько от этого, от своего уродства, уродства души, бесконечной чёрной бездны. В которой ярко горит лишь любовь к единственной, кому она нужна. Иссала хочет раствориться, но чувствует нежную ручку, тонкие пальцы на щеке. Смотрит в яркие голубые глаза, которые сияют даже во тьме. Такие родные. Два озера спокойствия. Слова словно отпечатываются в сознании. Косситка не до конца понимает их смысла. Не понимает, но чувствует что-то такое, от чего замолкает. Утирает последние слёзы. Накрывает своей ладонью её. Лунный свет падает на эльфийку, отчего она кажется ещё прекраснее. Ещё сказочнее. Ива что-то видит в Иссале. Пусть этого нет на самом деле – она даже не может сказать, что такое "Это". И Иссала не хочет видеть себя. Но от слов её любимой, слов, чей смысл ей не ясен полностью, становится тепло. Она осторожно снимает ладонь со своего лица. Подносит тонкие пальчики к губам. Прислоняется.

– И я хочу быть с тобой, – шепчет Иссала. – Больше всего.

[indent]Мягкая кровать. Нежная кожа. В воздухе стоит тонкий, едва уловимый приятный запах. Иссала с трудом поднимается, садится рядом. Мягкой настойчивостью кладёт эльфийку головой на колени, подложив подушку. Длинные серые пальцы перебирают успевшие высохнуть светлые локоны. Отвращение к себе не исчезает бесследно, но хрупкая фигурка с сапфировыми глазами, закрытыми сейчас, заставляет его молчать. Она – это всё. Больше нет ничего. Иссала склоняется, целует Иву в щёку и шепчет прямо на острое ушко.

– Я хочу, чтобы тебе снились прекрасные сны. – Ещё один поцелуй. Короткий и осторожный. – Я тебя люблю.

[indent]Ровное дыхание. Затихающий шум за окном. Мягкое ложе. Прекрасная Ива. Иссала сидит в тишине, всё ещё нежно поглаживая любимую. Нужно сделать ещё многое. Нужен дом, для них обеих. Нужно перестать рисковать. Может, покинуть Вало-Кас, рассчитаться с ними за время, что они дали ей прожить до этого момента. Выкупить себя. Нужно найти семью Ивы. Нужно многое. И она это сделает. Вопреки всему, что говорит Кун. Не может она сделать лишь одного, вернуть к жизни малышку, погибшую там, в Орлее. Ива бы понравилась ей. А Ата – Иве. Иссала тихо выдыхает и прикрывает глаза. Теперь она чувствует, насколько сильно она устала.

[indent]Но в первый раз в её жизни эта усталость – приятна.

0


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Малый архив » Уроки Кунлата [20 Царепути, 9:44]