Вниз

Dragon Age: We are one

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Малый архив » 50 оттенков серого [3 Волноцвета, 9:39]


50 оттенков серого [3 Волноцвета, 9:39]

Сообщений 1 страница 30 из 31

1

https://media.giphy.com/media/fwcuWiHIVX2SsllGvP/giphy.gif

50 оттенков серого [3 Волноцвета, 9:39]

Время суток и погода: весна в Нижнем городе. Орут коты, в теплеющем воздухе отчётливей пахнет помоями, ожидаются осадки в виде содержимого ночных горшков из окон простого люда - в общем, романтика.
Место: Киркволл, Вольная Марка. Как известно, все дороги там рано или поздно ведут в Висельник.
Участники: Каллиан Табрис, Шокракар, сердитые кунари.
Аннотация: Знете ли вы, что у серокожих множество оттенков? Что кунари, васготы, тал-васготы и косситы, а так же прочие карастэны и басваарады - это не одно и то же?
Сможете отличить серый от истинно серого?
Иногда от этих нюансов может зависеть жизнь, о чём на собственной шкуре узнает одна хитрожопая воровка. И если она пройдёт этот тест, возможно, вместо кунарийского гарпуна в печёнке её ждёт приятное знакомство.

Отредактировано Шокракар (2019-04-23 13:52:40)

+1

2

Врезанный в Виммаркские горы, Киркволл от Верхнего Города до самой Клоаки носил застарелые шрамы своего богатого прошлого, в котором были и тяжёлые оккупации (из которых аж две - кунарийские), и беспробудное рабство, и голод, и кровопролитные мятежи, и терроризм, и опустошающие войны. Только ленивый не прошёлся здесь со своими интересами, но Город Цепей как стоял, так и стоит: пыхтит огнедышащими литейными, кишит низкорослыми рыночными делами, пылит шахтами, гноится криминальной деятельностью - и никуда не делись статуи-близнецы, стоят, растянув в проливе поросшую водорослями цепь, чтобы не лез больше абы кто в гости. Такое недоверие городу-калеке простительно и позволительно, даже учитывая, что после всех своих страданий Киркволл гордо зовётся частью Вольной - Вольной - Марки.

  А ещё здесь ненавидели кунари.
  Поэтому  Шокракар нутром чувствовала необъяснимое родство с Городом Чёрных Стен, который испуганно и мнительно смотрел на неё глазами мимопроходящих обывателей, и терпеливо каждому собеседнику разжёвывала: не кунари, мы, друг. Тал-васготы. Большинство тарабарщину эту, естественно, не запоминали даже, а потрошительница не обижалась. Она тоже была злопамятной. Судя по себе, потрошительница вообще довольствовалась тем, что её просто не пытаются убить при встрече за рога да цвет кожи. И хотя сердце её навсегда украла опалёная солнцем красавица-Антива, вот уже много лет подряд именно здесь наёмнице работалось лучше всего. И, естественно, стоило ей хотя бы на время где-то осесть, Кун был тут как тут.

  Но в этот раз что-то было не так. Шокракар так долго не навещали старые-добрые друзья из Бен-Хазрат, что она даже начала волноваться. И чем дольше было затишье, тем больше у неё сдавали нервишки, и тем подозрительней она становилась. А подозрительная потрошила с обострившейся паранойей и манией преследования - это не к добру, про то в "Вало-Кас" давно и наизусть знали. Терапия симпатичными и, что немаловажно, дешёвыми детёнышами нагов, которых скупали у местного барыги, уже не помогала: Шокракар ночами почти не спала, вместо сна сердито меряя комнатушку в "Висельнике" широким шагом или ворочаясь в скрипучей постели. Бедные проститутки, которых в целях умасливания пытался подкупить для подруги Таарлок, в ужасе бледнели при виде уродливой васготки с недосыпом, поэтому забыться в девичьих руках у Шокракар не получалось тоже. И вообще: вдруг они тоже из Бен-Хазрат?

  Поняв, что скоро своей паранойей сведёт с ума весь свой отряд, Шокракар решила, что на пользу ей пойдут удвоенные тренировки и оздоровительные ночные прогулки, во время которых она может из дичи превратиться в охотника и заодно выпускать пар на всяком разбойном скаме - то и городу услуга. Проблема состояла только в том, что всякий разумный разбойник дугой обходил рыскающее по узеньким улочкам Нижнего Города чудовище, и за несколько бесполезно потраченных ночей Шокракар успела разве что породить смутную городскую легенду о полуночном демоне, который рыскает в поиске грешников.

  Но сегодня ей повезло.

  На удивление тёплый - почти душный - весений день сменился наконец довольно-таки приятным вечером. Морской ветерок подсаливал кожу под лёгкой тканью свободной рубахи и приносил кислые запахи дешёвого пойла из кабаков. Тьма уже сгущалась в укромных уголках улиц, дневной гомон давно стих и постоянный перестук в кузнях замолк - лучшее время для того, чтобы провокационно стуча кованым каблуком по пыльному камню и звеня шпорами, прогуливаться по самым нелюдимым и опасным местечкам. В руке у Шокракар шуршал бумажный кулёк с тыквенными семечками, которые она купила за медяк у эльфийской бабуси, торговавшей под эльфинажем. Семечки потрошительница щелкала с видом будто даже рассеянным, но на самом деле драные ухи свои она держала востро.  Вот уже некоторое время женщине казалось, что за ней следят. Нет, она была просто уверена в том, что позади кто-то пытается шагать с ней в унисон, и стоит ей остановиться, как этот кто-то запоздало шаркает и затихает. Неторопливо, словно бы ничего не заметив, Шокракар завернула за угол и затаилась, выкинув кулёк с семечками и достав ему на замену два коротких топорика с острыми клювами с оборотной стороны лезвий. Растянув губы в хищной улыбке, Шокракар размяла плечи и в предвкушении слушала, как ускоряются приближающиеся шаги.

  Ах вы сукины коты, прольётся ваша кровушка, думала она. Вот... сейчас!

  Но юркая тень пронеслась мимо, а за ней в полутьму переулка протопали ещё несколько. Застанная врасплох непредусмотренным бездействием, Шокракар озадаченно опустила один из занесённых топориков, всматриваясь вперёд. Фигуры, исчезнувшие во мраке улицы, действительно принадлежали кунари: красные полудоспехи, рога, большой рост. Да только гнались они за кем-то другим.

  Шокракар почти ощутила укол обиды. Как же это так? Столько лет кунари ревностно бегали за ней, что моряк после долгого плавания за шлюхами, а теперь что? Разве она не первая в списке врагов Кун? Так никуда не годится, отношения нужно выяснять. Она, понимаешь, уже который день услужливо здесь шастает по улицам, а они гоняются не пойми за кем. И, кажется, загнать беглеца хотят в Тупик, а дорогу в это место наёмница знала и покороче. Перехватив топорики покрепче и вознамерившись разузнать, за кем это теперь бегают кунари, Шокракар рысцой припустила в тесный проулок, держась от погони на некоторой дистанции и вслушиваясь в приглушённые голоса и топот шагов.

+1

3

Один паршивый пиит говорил, что все города - продажные девки. Табрис была далека от поэзии и лирики, в целом, но не согласна была с рифмачем по другой причине: видимо, тот дурень никогда не жил ни в Денериме, ни в Киркволле - что важнее.
Старый город рабовладельцев был не менее старым бронто - а его шкуру всё пытались и пытались поделить, перекрасить, продать, не снимая со зверя. Идиоты, потому что.
Каллиан ничуть не смущало думать о себе как о блохе в старой свалявшейся и вонючей шерсти - главным ведь было то, хватит ли сил дотянуться до питательной среды.
И рыжая дотягивалась.
Иногда - очень странными методами, но всё же.

Вечер жрал кварталы нижнего города с жадным заглотом шлюхи, который пообещали за орлейские удовольствия мешок золота, - а вот здесь сравнение шло как нельзя кстати - темнело быстро. Тени высоких башен Верхнего Города легли как влитые. Тесные улицы стали расцвечиваться рыже-желтым едва-едва - в Нижнем Городе экономили на всем. И намекать кому-либо, что денег хватит и на масло, и на то, чтобы защитить свою собственность - не намекали. Только дома развлечений да окна кабаков светились ясно.
Истинные ублюдки этого города двигались по нему вслепую. И даже не на слух - предчувствием единым.

А вот всякая шушера ходила с оглядочкой.
Троицу таких умственно ограниченных Табрис приметила ещё поутру: какого рожна в городе-где-им-очень-не-рады делали рогатые придурки, воровка узнала уже походя и под вечер - планов это уже не могло изменить никак.
Киркволл натерпелся. Каллиан натерпелась. И пора было забирать репарации.
Или каким там умным словом наместник что-то обещал...

В общем-то, пробраться в порт, пробраться к чужому дредноуту, учитывая, как город обрастал новыми закоулками и еще щерился следами руин от Взрыва и войны с храмовниками да отступниками, было не сложно.
С тех пор как мир окончательно полетел в тартарары, вообще ничего не сложно, кроме как выжить. Так что Табрис занималась своим любимым делом, в этот раз, подходя к работе с варварским цинизмом - кроме того, что сундуки в каютах были вскрыты, эльфийка не отказала себе в удовольствии украсть навигационные карты, а то, что своровать не получалось - подожгла над лампадкой.

Именно в тот момент рогатые и поняли, что на корабле орудует чужак - старая выделанная кожа какого-то северного копытного уж очень коптила, сгорая.
Помянув по мамке всех рогатых разом, эльфийка вышла из каюты именно так, как крупные идиоты даже подумать не могли - а нечего дыры в гальюне делать размером с хорошего мабари.
Только ради того, чтобы увидеть как охреневше вытягиваются и без того уродливые лица серожопых, стоило так надругаться над безопасностью их судна, собственной чистотой и здравым смыслом, в целом.

Кирквольский залив принял воровку в свои вонючие воды с всепрощением и смирением старой Сестры.
Только, с поистине сестринским же занудством, попытался утащить на дно, когда с борта дредноута полетело первое копье.

Гвалт поднимался нешуточный - на пирсе, и без того отдаленном, моментально стало пусто и чисто. Вдалеке тревожно засвистел кто-то, вызывая стражу.
Табрис, ругаясь про себя на тяжелые, набравшие воды сапоги и смрад застоявшейся воды, мощными гребками двинула в сторону доков.

* * *
Город отдался вечеру на сьедение с покорностью старой жены.
Каллиан, вытряхнув воду из сапог, с удивлением обернулась - вот уж не ожидала, что кунари вообще плавать умеют, тем более, проплывут за ней под ставнями и полусгоревшим остовом корабля, недавно пострадавшего от рук очередного мага-пироманта-идиота.
- Да что ж вы маленькими не дохнете, так хорошо было бы. - Карманы тянули драгоценные камешки. К ущаченно вздымающейся груди липли украденные карты и кожаный конверт с какими-то записками. Жизнь всё еще была говном, но жить её Табрис всё еще любила.
Даже не смотря на то, как сейчас сотрет себе ноги в сырых сапогах.
И эльфийка побежала.

* * *

На башне верхнего города уже успел смениться караул, Табрис изрядно устала и грязное мочало её волос, как и одежда, уже высохли - обратно хотелось в холодную и вонючую воду залива, только бы не сгорать сейчас от усталости.
Утерев пот со лба, воровка на ходу опрокинула какой-то ящик под ноги всё не отстающим и упорно идущим по следу кунари и задалась закономерным вопросом - а не дура ли она? И почему до сих пор не ушла по крышам?
 
Мимо просвистел дротик. Возможно, ядовитый. И Табрис вновь решила, что она не дура - подставляться сверху не хотелось, а в переулках всегда был шанс стравить одних идиотов с другими.

Но надо отдать бычью должное - гнала троица серожопых её прямо в Тупик - любимый квартал для разборок всех со всеми. Ворам там являться было противопоказано, особенно с тех пор как последний халявный целитель расшмандрячил к андрастиной мамке собор Киркволла.

Но, ищущий да обрящет! В темноте закоулка уже кто-то торчал, дожидаясь бегущую сюда гурьбу.
На миг Каллиан обрадовалась, а потом в полумраке различила, что то торчат очередные рога и...
Заорала!
Потому что ну сколько можно-то?!
- Сме-е-е-ерть кунарям! - Сама охренев от собственной смелости и громкости визга.

В окне одной из халуп, кажется, только что кто-то едва не выломал ставень, с перепугу.
В конце квартала прекратили сношаться пара бродячих псов.
Даже луна, выглянувшая из-за потрепанного подола туч, взглянула вниз ошарашено.
Мол, ты хоть сам-то понимаешь, что орешь?

Каллиан была в курсе, что она в заднице, куда сама себя и загнала.
Смердело помоями и солью залива от корней мокрых волос.
Эльфийка бежала навстречу той рогатой верзиле со священной обреченностью друффало, ринувшегося на таран, за право побыть вожаком толстожопого стада.
У Табрис был план.
Под кодовым названием: "Ну я ведь не могу умереть ТАК?!"

Отредактировано Каллиан Табрис (2019-04-27 18:51:26)

+2

4

Кстати, существовала ещё одна причина, по которой Шокракар всей душой прикипела к Киркволлу: этот единственный и неповторимый в своём роде город не переставал её удивлять.  В нём постоянно творилась какая-то изумительная херня. Например, даже в Тевинтере на неё ещё не нападали мокрые эльфийки с криком "смерть кунарям".
  Наёмница  уже видела здесь таких: молодых, отчаянных, доведённых до ручки обитателей Нижнего Города, которых нищета ещё не превратила в больных беззубых развалюх с блеклыми глазами. Но на что надеялась эта рыжая кошка из подворотни, Шокракар даже помыслить не могла да и не хотела, потому что разве можно остааваться равнодушной, когда вроде бы даже хорошенькая (несмотря на прошибающую вонь) барышня бежит на тебя, выкрикивая такие приятные серому уху вещи? С видом неприкрытого изумления на лице капитан "Двуручника" очухалась только тогда, когда ловкая рыжуха брызнула ей под ноги. Сразу видно - такой бег с препятствиями у неё каждодневен, заметен почерк профессионалки. Шокракар опешила, однако-таки успела за шкирку выловить мокрую беглянку у себя из-под ног и приподнять над пыльной землёй:

- Люди уже спать ложатся, а ты орёшь, - вразумительно и даже доброжелательно заметила рогатая, не торопясь ставить незнакомку обратно. Нельзя ведь просто так дать мимо пройти чуду, которое так яро желает смерть кунари? Шокракар чувствовала себя попросту обязанной познакомиться. Но прежде чем наёмница принялась объяснять, что она не кунари вовсе, а так на минутку капитан вполне элитного для этих мест отряда наёмников, раздался звук многочисленных шагов, и с двух сторон парочку окружили серые с красным тени.

- Шокракар? Вот это везение, - хриплый голос с заметным акцентом принадлежал лютому рогачу с чёрной косой на затылке. - Гнались за одним зайцем, а поймали двух. Триумвират будет доволен, когда я наконец принесу им твою голову.

  Отпустив эльфийку, потрошительница развернулась к говорящему. То, что её узнавали даже рядовые кунари не удивляло, и всё-таки всякий раз Шокракар ощущала, что польщена. Значит, запомнили, сукины дети, ту ночь, когда жаром запылал исправительный лагерь Кунандара. Значит, считали погибших от её рук соплеменников. Женщина оглянулась: трое с одной стороны, двое с другой - такое себе окруженьице. Она через плечо посмотрела на рыжую эльфийку, коротко той подмигнув, мол, сейчас потанцуем.

- Нахуй Триумвират, - с весёлым презрением в холодных серых глазах выплюнула Шокракар, раскручивая топорики в руках, чтобы разогреть запястья. - И вас нахуй.

  И ночь вспыхнула всплесками красного. Киркволл давно отчётливо дал понять, что не потерпит у себя кунарийской диктатуры - даже до того, как Защитница сняла с плеч Аришока его рогатую голову. И сегодня ночью ничего не изменится. Прежде чем черноволосый успел что-то предпринять или даже ответить, в лоб ему метко прилетел один из топориков, красиво и глубоко воткнувшись прямо меж витых рогов. Даже хрипа кунари не издал, только грохнулся в пыль ничком, а его прихвостни, оглянувшись, с криками бросились в атаку, а потрошительница приняла их с распростёртыми объятиями.
  Вообще, Шокракар считала себя славной малой, но в те моменты, когда клинки её прореживали ряды кунари она переживала садистическую радость. Свершение и торжество справедливости, уравнение счёта. Всё, что происходило за закрытыми дверьми виддатлоков - происходило с молчаливого согласия верных солдатиков Кун, готовых убивать и мучать во имя существования режима. Возможно, то в ней кипела драконья кровь, а может, обыкновенная обида  за исковерканную жизнь - здесь ей было не разобраться. Но каждым ударом топора Шокракар припоминала им годы мучений, выплёскивала немного из глубоких как Недремлющее море резервов ненависти и становилась - хотя бы на йоту - легче.

  Нахуй Триумвират.
  Нахуй Кун.

  Шокракар лизнуло стальным языком кривого клинка, вспарывая кожаные штаны и бедро под ними, но она даже не заметила - слишком уж отвлечена была тем, как резко и с хрустом пробивает её топорик лёгкий доспех, ломая рёбра и заставляя кунари отступить, хватая ртом воздух и зажимая руками грудь. Но даже во время битвы не забыла потрошительница про свою рыжую подружку. Похоже, воришка слегка выдохлась во время беготни, поэтому дважды Шокракар укрыла её от зазубренных наконечников кунарийских копий.

Что же такого украла ты у кунари, раз они устроили с тобой спринт по городу? Это Шокракар намеревалась узнать сразу после того, как успокоит разбушевавшихся рогачей. Ну, или после того, как пригласит эту лихую красотку на пинту или две.

+2

5

"Чтоаааа?!" - Отразилось на лице Табрис, когда рогатая женщина тут ей попыталась что-то там сказать. Табрис не в курсе. Табрис на нервах и очень хочет жить. Так хочет, что даже немного включила мозги, чтобы сообразить, что если сразу меж ушей не бьют, то можно ведь меж рогов насовать фиалок и лапши - авось и отпустят.
Но стоило только выдохнуть и почти примериться - куда бить эту высокую кунари, как добежали другие рогатые уроды и стало не весело.
Вернее - не так весело, как могло бы быть в "Висельнике" погожим вечером.
Нет в жизни совершенства, определенно.
Даже удивившись тому, что рогатая оказалась из явно другой безумной группки рогатых, шмякнувшись на землю, эльфийка резвенько так, крабиком, двинулась в сторону, хотя ход ей почти моментально перегородили.

И тут прозвучало сакраментальное.
Внутренне, изо всей силы согласившись, Табрис взвизгнула и от восторга, и от ужаса, а потом начался танец.
Эльфийка никогда не мнила себя героем. Ей казалось, что не существует и не существовало таких ситуаций, где вот такое рыжее вороватое чмо может стать героем, но умирать не по геройски, заколотой кунарийским копьем, тоже не хотелось. А потому Фенёк танцевала от копий, подныривая под удары или отпрыгивая от них, танцуя вокруг взбешенной огромной рогатой фурии, в какой-то момент осознав, что та её защищает.
Это было весело: редко Каллиан везло настолько, чтобы выплюнутые ею слова правильно воспринимались, а не служили новым поводом для получения по роже.
Повезло в этот раз.

Кунари быстро заканчивались.
Смердело мускусом, требухой и кровью. Где-то в домах изводилась в мелкий визг какая-то дрянь псячьей породы - никак кто-то попытался скрестить мабари с нагом.
Встревоженная улица усиленно делала вид, что никто ничего не видит и не слышит. Это было враньем.

Подобрав чужой тяжелый метательный дротик, от которого едва увернулась, эльфийка, с хэканьем: "Эй, кун, хошь?" - кинула в ответку.
- Чё? Поймал? - Удовлетворенно хэкнув, воровка пошатнулась, с легким недоумением опуская взгляд. Оказывается, её немного достали: по внешней стороне левого бедра шла сочащаяся полоса распоротой кожи.
- Да чтоб вас.

В неожиданной практически тишине (визги наго-мабари не считаем), Каллиан осоловело посмотрела на единственную огромную фигуру кунари, еще стоявшей на ногах. Поправочка - не кунари.
Плечи рогатой ходили ходуном - таким тяжелым было дыхание, а в глазах бушевало пламя.
Табрис была почти готова уверовать, что сама она - маг-отступник, лишь бы в мышку обратиться и отсюда шмыгнуть.
Но топорики рогатой хорошо так метались...
- Эй... милая... спасибо. - Зажимая рану, рыжая выдавила из себя самую очаровательную улыбку и усиленно заморгала. Прямо эльфийская сиротка при Церкви. Подайте медячок.

Отредактировано Каллиан Табрис (2019-06-07 00:44:32)

+1

6

Последний из серокожих лёг в пыль лицом, а Шокракар расправила плечи и утёрла со лба редкие капельки пота.
- Так и знала, что шарятся где-то неподалёку, - сообщила она с придыхом, очистив один из топориков о красную одежду павшего недруга, а второй забрав из головы их предводителей. Оружие было убрано за спину, и рогатая потрошительница наконец вернула всё своё внимание своей новой незнакомой подружке, некоторое время молча её разглядывая. Именем своим привыкшая к славе потрошительница разбрасывалась с удовольствием: пусть как можно больше людей и нелюдей знают, кто так активно прорежает ряды кунари. И плевать, что большинство не может выговорить этого имени, не исполнив пару ломаных кульбитов языком, - Меня зовут Шокракар. Я - капитан наёмников, "Двуручником" зовёмся.   Вижу, тебя задели, - женщина кивнула на рану, вспоровшую мокрые штаны эльфийки, а потом посмотрела на своё ранение - тоже на бедре. - Меня тоже. Гляди-ка, у нас уже много общего, а? И вообще, ты случаем не воровка?.. - с подозрением в голосе наконец произнесла рогатая страшила, щуря холодные серостальные глаза. Напряжение повисло в воздухе, но Шокракар быстро развеяла его, добавив в голос недвусмысленных намёков, - ...потому что у тебя точно получилось украсть моё сердце. У меня в Висельнике есть номер, если хочешь укрыться на ночь. Залижешь раны и расскажешь мне, почему за тобой гнались эти ребята, - и чуть пошевелив хищными ноздрями, добавила:
- Сполоснёшся заодно. А я тебе нормально заплачу за твои секретики, коли они того будут...

  Не успела рогатая наёмница договорить и получить желательно положительный ответ, как  звуки нового кипиша раздались откудато из недр уличного лабиринта. Похоже, их было много. И с девушкой не дадут нормально познакомиться. Но лакомый кусок Шокракар упускать не собиралась, потому что в прошлый раз она проворонила пиратку Изабелу, на руках у которой было не абы что, а тот самый - тот самый! - Том Кослуна. Вдруг и эта шельма имеет в схроне какую-нибудь ценную кунарийскую приблуду, за которую эти фанатики с особыми рвением бегут головы складывать? Нет, предпринимательская чуйка говорила Шокракар, что рыжую она просто так не отпустит. Чертыхнувшись под нос, наёмница цокнула языком:

- А от этих лучше смотаться, да? 

  Не то чтобы Шокракар не хотела ещё немного уменьшить число живых кунари в Тедасе, но и самой помирать, вместо того, чтобы делать дела, распивая припрятанную заначку в Висельнике, в её планы не входило. Поэтому потрошительница галантно взяла свою новую эльфийскую подружку под белы рученьки, и драпанула к нагромождению ящиков и другого деревянного хлама, по которому можно было ловко забраться на широкую каменную стену, а по ней уже и пуститься в развлекательный променад по крышам. Главное - рогов не сломать в вечерних потёмках, навернувшись с высоты.
- Ты же не против, если мы с тобой романтично по крышам прогуляемся? - не давая рыжей крошке и слова пикнуть, Шокракар  подсадила её и почти забросила на ящики, а потом с грохотом и скрипом полезла следом.

  Кто-то позади надорвано закричал в том смысле, что нужно убегающих ловить, но Шокракар предусмотрительно лягнула ящики ногой, развалив их импровизированную лестницу, а потом, мелодично лязгая шпорами, припустила за Каллиан.

- А ничего... видок! - на бегу выкрикнула женщина, перепрыгивая с крыши на крышу через узкую пустоту, в которой блестели чьи-то виноватые и недобрые глаза. А вид, действительно, открывался нормальный такой: плоские крыши песочно-серых зданий кубиками вели к возвышающемуся над нищетой и отбросами Верхнему Городу - красивому, благородному, негостеприимному и равнодушному. Правда, насладиться видами не позволили наконец забравшиеся на крыши кунари, а кое-какие из них бежали внизу - путаясь в лабиринте улиц, но много резвее, чем их коллеги (особенно те, что в полной амуниции) да по карнизам.
Мимо свистнули дротики, вызывав короткую вспышку адреналина, но благо кривые крыши Нижнего города изобиловали местами для пряток.
- Нам нужно в Верхний! Там их точно стража остановит, - с придыханием поделилась соображениями Шокра, сцепив ладони замком, чтобы создать для коротенькой Каллиан ступеньку и помочь взобраться на крышу более высокого дома. Девчонка казалась легче пёрышка, а рана у неё кровила, так что мысленно Шокракар предполагала, как бы на рученьках нести не пришлось. А, может, обшарить её хорошенько и бросить серым на съедение? Ну нет, это какая-то совсем нечестная сделка, а таких отбитых, которые у кунари воруют - раз и обчёлся. Пусть живёт лучше.
  Ожидая, пока рыжая по ней заберётся наверх и морща лицо под наступившей на него маленькой ступнёй, Шокракар увидела, как совсем рядом в стену дома вонзился новый дротик. Сукины дети! Но тьма сгущалась, и выцелить даже такую большую и удобную мишень как эта потрошительница было непросто.
Орнули спугнутые коты волноцвета, предающиеся боям за сердце облезлой кошечки и поочерёдной с ней любви, когда две фигуры разогнали их оргию. Чем ближе рыжая и Шокракар оказывались к Верхнему городу, тем выше приходилось забираться по крышам и тем добротнее становились дома. Балансируя по стенам и сыпля черепицей, которую могли себе позволить более состоятельные жители Киркволла, Шокракар показала себя настоящей галантной и обходительной леди, не забывающей протянуть руку помощи, подставить крепкое плечо. Разве что куртку свою под ноги сохнущей красотке не стелила. А то, что временами перебрасывала воришку как котёнка или брала в охапку, когда хотела разогнаться хорошенько, так это потому что несмотря на всю ловкость маленькой эльфийки бежала потрошительница всё равно быстрее: и ноги длиннее, и боль игнорировала, и выносливости хоть отбавляй, и физическая подготовка что надо. Только вот вмятины после себя оставляла там, где рыжая оторва мелькала с кошачьей лёгкостью, и шумела так, что оторваться от упрямых кунари было... непросто. А упрямость кунари - это отдельная тема.

  Пыхтя и моргая от заливающего глаза пота, Шокракар наконец увидела, что дорогу им преграждают башни такие высокие, что залезть на них не представлялось возможным. Но рядом виднелась лазейка из покатой крыши, за которой открывался чудный вид на площадь и две здоровенные статуи. Ну и занесло их! По возможности тихо съехав по скату, Шокракар огляделась и увидела их спасение: приоткрытое витражное окно с волосатым кругом. Неужто церковь?.. Громко зашипев Каллиан, чтобы следовала за ней, потрошительница зацепилась за подоконник и исчезла внутри.

+3

7

Когда мастер-вор идет на дело, он понимает возможные риски: быть убитым, быть пойманным, попасть в неловкую ситуацию и оказаться должником незнамо-кого. Но Каллиан Табрис, ввязываясь в прогулку к кунарийской стоянке, не рассчитывала, что это всё у нее будет с перспективой помощи от большущей рогатой, которая, кажется, куда страшнее на этом празднике крови и смерти, чем толпа серых.
С другой же стороны - какая разница - кто именно на твоей стороне, если он на твоей стороне?

- Меня зовут Табрис. - Тут же, зажимая рану, резво ответствовала рыжая, ничуть не смущаясь тому, что назвала лишь половину имени. Имя семьи ей всегда было легче говорить, чем имя, данное матерью. Особенно при деле. Хотя рогатая и внушала... доверия, в том числе. Да и с наемниками дружить можно - их интересует, прежде всего, содержимое своего кошелька.
Замерев на миг, а потом округлив глаза, готовая оправдываться, что эльфийка ни разу и ни в жизнь ничего не воровала, Каллиан резко сдула щеки, будто бы кто-то сдавил воздушные пузыри рыбины и хихикнула.
Ситуация становилась максимально бредовой. В духе приключений Фенек.
- Ой... ну я не зна-а-аю.

И всё было бы хорошо, можно было бы покочевряжиться немножечко, но тут в переулок вновь кто-то полез: - Я согласна! С тобой - хоть на край света! - Выдохнув, Табрис тут же отошла за спину наемнице, но та явно решила, что хватить кропить кровью пыльные камни и задала стрекача, прихватив под локоток воровку.
- Люблю больших и сильных друзей. - пропыхтев, вылезая наверх по ящикам, стараясь не зашипеть от боли в бедре, эльфийка оказалась наверху, подавая руку - скорее - жестом доброй воли, а потом, оценив как дерябнулись вниз ящики, вздохнула, слыша вопли преследователей снизу.

Над Киркволлом еще не поднималась заря, а по крышам и по переулкам неслась погоня. И если вам когда-то скажут, что это весело - плюньте в лицо тем наивным идиотам. Пару раз воровка, при всей своей грации и умении, едва не скатилась вниз, оступившись на старой и плохо подогнанной черепице; дротики рогатых пролетали мимо, с ужасным "дзанг" ударяясь о крышу.
Немного потоптавшись ногой по лицу помощницы, Табрис виновато ойкнула, но сперва таки перекатилась на крышу повыше, выдохнула, встала на ноги, оставляя на скате крыши кровавый след, побежала дальше. Их побег длился долго - крышами Нижнего Города маршрут к Верхнему не так уж очевиден.
Пару раз приходилось заворачивать, избегая соломенных настилов и совсем уж трухи вместо перекрытий (эту дорогу Каллиан знала).

И, по-честному, Табрис бы скорее уже пару раз сиганула ласточкой (кулем навоза) с крыши, чем добралась бы до Верхнего Города - кунари её вытаскивала со всем прилежанием. Аж бока помяла. Так что, если серая не шутила, ей лохань с теплой водой понадобится эльфийке в чисто лечебных целях.

Где-где, а в церковном дворике Каллиан бывала. Здесь было достаточно чего на поживу, да и сердобольные курицы, обычно, оставляли окна нараспашку, полагая, что в "доме Андрасте и Создателя" воровать не будут. Но как же не воровать, если всё гостеприимно просит быть украденным.
Так что окно было приметным.
Ввалившись через подоконник, оказываясь в крыле, где дамочки хранили церковные книги, за тяжелой шторой, эльфийка тут же развернулась к окну, нашаривая рычаг, чтобы потянуть створки. Закрывая их.
С тихим стуком они закрылись.
И только теперь, едва не сползая по стеночке вниз, рыжая бросила благодарственный взгляд вверх - не к Создателю - к Шокракар.
- Ты просто прелесть. А теперь нам надо найти укромное местечко и там побыть какое-то время, пока придурки внизу нарвутся на стражу. - Устало лапнув пятерней по животу, эльфийка постаралась не выдать облегчения - украденное, пусть и сьехало под ремень и почти в штаны, еще было на месте.

Внизу, на улице, послышались голоса.

+2

8

У некоторых людей наступают в жизни моменты, когда голос разума говорит им: ты взрослая женщина, тебе пора остепениться и сидеть на жопе ровно. Тебе тридцать девять лет, куда ты, блять, всё носишься? Некоторые до этого возраста не доживают даже, так что успокойся уже и не ищи лиха. Что ты делаешь со своей жизнью? Что ты оставила следующим поколениям?
  Так вот, у Шокракар этот голос молчал.
  Ну не знала она, что такое покой и гармония. Не умела сесть и сидеть, потому что стоило наёмнице остановиться на мгновение и заглянуть внутрь себя, как прошлое начинало есть её едом, да так, что хоть волком вой; а вот погоня, драка, бизнес, интрижки - да и вообще любая физика - всё это создавало славный отвлекающий шум в голове, за которым исчезал рёв внутренних чудовищ и щёлканье их незамолкающих пастей. Вот и сейчас в ушах шумела пульсация крови, лёгкие словно мощные кузнечные мехи насыщали разогретое в погоне тело кислородом, горели мышцы, и было не до самокопаний. Было хорошо и просто.

  Ломалась рыжая Табрис так славно и заманчиво, что настроение у Шокракар выбило десяточку. Даже жировые свечи, в изобилии горящие в этой обители божественной мудрости создавали нужный настрой, и потрошительнице захотелось проявить ещё немножко своей галантности. Закатав широкие рукава изжелта-белой рубахи и выпростав из-под тяжёлого ремня её края, Шокра с треском оторвала от неё приличный кусок, слегка укоротив своё одеяние, из под которого теперь светила выдубленным в тренировках крепким шрамированным брюхом. Оторванная от рубашки лента была передана новой подружке по неурядицам:

- На, перевяжись хоть, а то наружу тебя придётся на руках выносить. Мне, конечно, не сложно, но если ты будешь при этом жива, то это многое упростит, - сечёные губы Шокракар растянулись в очаровательной улыбке, от которой вяли цветы и замолкали птицы - конечно, если бы они здесь были. Всё-таки далеко-о не у всех встречных девушек язык поворачивался назвать прелестью двухметровое чудовище с драной рожей и бычьими рогами. А эта, женщина догадывалась, стреляный воробей - наверняка видала штуки и похуже потасканной жизнью косситки.
  Где-то за окном чей-то командный голос приказывал остановиться, и Шокракар, прислушиваясь к шуму, мельком проследила, как перевязывается рыженькая, а потом праздно оглядела церковную библиотеку. Читать на всеобщем наёмница умела - когда контракты составлять и проверять приходится, дело необходимое - и даже не раз использовала книги по их назначению, но точно уж не про религиозные штучки. Любая литература должна была приносить практическую пользу или помогать понять басов, чтобы Шокракар потратила на неё своё время, но читать святые тексты - это потрошительницу интересовало в самую последнюю очередь. На вторгшихся в святую святых с немым укором взирала небольшая золочёная Андрасте на пъедестале, рядом на подставках висели робы преподобных сестёр с их странными головными уборами. Потеряв всякий интерес к окружающему их интерьеру, Шокракар вернула своё внимание подвязанной Табрис. Таб-рис. Опять ничего не значащее, а от того непонятное имя. Как бы её удобнее окрестить-то?..

- Если понадеяться, что в отличие от нас с тобой монашки ночами спят, то мы вполне можем переждать здесь, - Шокракар прислонилась к стене и было приняла позу, выгодно подчёркивающую всякие выдающиеся достоинства её фигуры, когда за одной из приоткрытых дверей раздались шаркающие шаги - кто-то грузно поднимался по лестнице.
  Беззвучно выругавшись, васготка мгновенно дёрнулась к Табрис и, хватанув за совсем уж хрупкие плечи и напирая могучим бюстом, зажала её в угол, торопливо накрыв их обоих колыхнувшимся тяжёлым занавесом. Шокракар замерла, посильно вжимаясь в каменную стену со своей напарницей, а в библиотеку тем временем кто-то зашёл. Лишь краешком глаза из-за занавеси Шокракар заметила толстый зад, с которого пологом свисала девственно-белая ночнушка. Заинтригованная, васготка позволила себе одним глазком глянуть на ночную деятельность церковной служительницы и увидела, как в пухлых ручках мелькнул переплёт "Мечей и щитов" небезызвестного Тетраса. Книга - Шокракар не читала, но слыхом слыхивала - была о любви, страсти и долге, что вызвало на лице потрошительницы довольную усмешку. Вынув из тайного хранилища бульварное чтиво, пышная монашка с виноватым видом покинула библиотеку, не осмелившись поднять взгляда на строго взирающую на происходящий здесь беспредел статую Андрасте.

- Во дают, - наконец выдохнув, Шокракар утёрла лоб и покривила губы, всё ещё тесня бедняжку-Табрис к стене, - надеюсь, романтика в её жизни не ограничивается одной этой книгой. Ты что-то... - рогатая опустила взгляд на рыжую мелюзгу, размазанную по стене, и, опомнившись, отстранилась, даже слегка насторожившись. Потому что на совести наёмницы (что уж греха таить) было несколько случайных убийств всякой мелкой живности, и пополнить их список маленькой симпатичной эльфийкой Шокракар ну вообще не планировала.  - О, прости. С большими и сильными друзьями иногда такое случается.

+2

9

Рыжая скосила взгляд рыжих же глаз, наблюдая за манипуляции рогатой: признаться честно, Табрис очень напрягало действие, когда кто-нибудь закатывал рукава, облепляющие сильные руки. Уличная жизнь учила, что после такого, обычно, бьют, а протянутая рука еще не залог не сломанных костей. Но в этот раз и всё еще, рогатая проявляла чудеса милосердия.
- Да из тебя статуи лепить надо. Заместо этой девки в хламиде. И покрасивше выйдет. Повнушительнее. - Это было заместо "спасибо". Отнекиваться от подачки Каллиан не собиралась: не того полёта она птица. Так что, поминая чью-то мать, эльфийка принялась туго перевязывать ногу.
"Кровищи-то, вот задница нажья! Нет, хорошо, что в ногу, но попали вообще зачем?! Уроды..." - Ворча себе под нос, эльфийка дернулась, услышав голоса на улице. Кажется, дело набирало скверный оборот для тех, кто решил немного оросить церковный дворик. С другой стороны - это ж Киркволл. В Киркволле бить. В Киркволле бить морды - всегда и всюду.

- Как бы не так. - Услышала шаги рядом Фенек первой и замерла. Даже дышать реже стала. И передумала жаловаться на жажду, только взглядом оббежала помещение, на сколько хватало момента, но сколько там! Вот уже снова рогатая тянет к ней лапы. С целью укрыть за шторкой.
"И где их таких делают? На рогатских островах тоже весело с беззаконием?"
Кхэкнув тихонечко, дыша куда-то в остро пахнущую мускусом грудь, эльфийка закрыла глаза. Слушая.

Вот биение сердца. Собственное и чужое. А вот и шаги, и дыхание. Нет, не это, глубокое, уверенное дыхание воина. Чужое. Трусливое - запыхалась, бедняжечка. Торопилась. Шорохи. Так звучат книги, выдвигаемые с насиженных мест. Тайник? Тайник - это хорошо.
Дальше стало не до слуха. Уж слишком сильно Шокра-как-там-дальше? Навалилась на раненную. Так что пришлось вялыми щипками по чужой руке напомнить о своем присутсвии в бренном мире.
- Кхэм... - Отдышавшись, когда отлепилась от стеночки (вся побелка на спине), эльфийка устало зыркнула на рогатую. Та, кажется, не шутила и даже извинялась.
Ну точно - мир сошел с ума! - Спокойно... я жива.

- Ты это... в следующий раз просто мигни. Я прекрасно прячусь и красиво изображаю ничего опасного. Меня бы эта дурында не заметила. - Табрис еще раз вздохнула. Просто чтобы убедиться, что ребра ей не потрескались.
За окном кого-то уже смачно рубили.
"Надеюсь, алебарды у стражников длинные. А то эти серые оглобли огого какие."
- И за какой книжкой мышь прибегала? Ценное что-то? Видела? - Убедившись, что нога не отвалится, эльфийка отодвинула занавеску, выглядывая.
- Пить хочется. А тут, кажется, что-то должно быть. Если, конечно, у местных ночных чтений больше не планируется.

+2

10

Раздавленное эльфийское тело подало признаки жизни, хотя и побледнело так, будто мелом присыпали. Ох ты болезная, думалось Шокракар, которая мысленно оценила, как крепится Табрис последними силами. Тут уж разве что добить из жалости, да рогатая знала, насколько этот уличный сброд живуч, как сорная трава: их втаптывают в пыль подошвой казёных сапог, поливают грязью, морят, дерут с корнями, а они всё равно выживают и буйным цветом растут на гниющих частях этого города. Поразительно. Вот в Кунандаре эта рыженькая не болталась бы по городу с порванным бедром, а приносила вполне конкретную пользу обществу -  добровольно или при помощи дозы камека. Скорее свего добровольно, потому что на дуру эта Каллиан не похожа, а чтобы открыто пойти против спокойного, но мощного течения Кун, живя в Кунандаре, нужно быть оголтелой дурой, дурой милостью природы, дурой окончательной и бесповоротной. Такой как Шокракар, например.

- То-то ты от кунари ловко спряталась, ага, - беззлобно ухмыльнулась рогатая, с высоты своего роста разглядывая, как Табрис будто забрёдшая в погреб кошка, ищет чем бы тут у набожных подивиться. Вот-вот дух испустит, а туда же - "ценное" ей подавай. - Хорошо, обойдёмся без моих непрошенных инициатив. Что тут поделаешь - рефлексы.

  Примирительно подняв в воздух светло-серые ладони, Шокракар обошла библиотеку, неторопливо разглядывая церковную атрибутику и корешки пыльных книг.  Попыталась заглянуть под длинные юбки Андрасте, на месте которой представила себя в выгодной для демонстрации мускулатуры позе. Странные шапки какие-то, в которых хорошо бы прятать рога, толстые свечи, статуэтки, жезлы. Хлам да и только. Однако было нечто в Церкви как институте, что вызывало в Шокракар сдержанное уважение. А именно - умение Церкви вести бизнес. Хорошенькая такая монополия на лириум, армия в прямом смысле зависимых от него воинов, контроль над разумами масс и  размытая, но очень действенная философия, которой всю эту мафиозную мишуру можно прикрывать. Схема не такая твёрдая, как у кунари, но всё же шатко - а стоит уже сотни лет.   
  Параллельно ленивым фантазиям о создании собственной новенькой Церкви, Шокракар прислушивалась к шуму за окном. Вскрики, лязг и глухой стук замолкли, кто-то ругнулся на торговом, а потом это дело сменилось шагами и приказного тона возгласами. Постепенно затихало.
- А ты что, и читать умеешь? Не знала, что эльфинажных грамоте учат. Или ты не эльфинажная? - женщина с некоторым подозрением скосила серый глаз на рыжую бегунью, оторвав взгляд от сисек Андрасте, которые в Нижнем поминали чаще имени Создателя. Ох, не грохнулась бы. Не Андрасте, Каллиан. - Так, давай-ка выбираться отсюда. В "Висельнике" я тебе и воды проставлю, и чего покрепче. Дойдёшь? А курочка наша ночная гнома Тетраса почитывает. "Мечи и щиты". Пошловато звучит, а?

  Шокракар первой оказалась у двери, за которой скрылась ночная сестричка и высунулась в тёмный длинный коридор, застеленный стёртым ковром. Никакого источника света не намечалось, поэтому путь предстоял в темноте.

- Пошли, - шикнула васготка, и как умела тихо зашагала по старенькому ковру, который удачно приглушал шаги.

0

11

Как для воина, развалившего в кровавые ошметки три пары рогатых, Шокракар вела себя, на диво, миролюбиво. И вот - от стеночки отскребла, поучаствовала участливо в самочувствии эльфийки. Самочувствие последней, правда, поправить можно было уже только тем самым топориком да по макушке, но Каллиан всё еще и очень хотела жить. Так что рыжая мужественно вздохнула-выдохнула, прогоняя кровавых зайчиков, плывущих пятнами во взгляде и кивнула.
- А? Да. Давай пойдем в "Висельника", раз тут больше ничего интересного. А то, понимаешь ли, вышла погулять... а вокруг ни веселья, ни цветочков. - Табрис держалась как могла. И за стеночку: в том числе.
Было, на самом деле, обидно, что получила такое дурацкое ранение, иначе только многотонный бронто удержал бы остроухую от шанса порыться лишний раз в вещичках дам в дурацких шапках.
Но раз нога решительно отказывалась сотрудничать, но еще была нужна, то воровка спорить не собиралась.
- Ты знаешь, что внушаешь доверие? Вот прям вся и сразу. Я это почти в тот же момент заметила, когда ты меня в переулке не прибила. - Тихо, не воркующе, а просто тихо, потому что орать тут опасно, да и сил нет, выдохнула Табрис. После, удивленно уставилась на тал-васготку, проверяя, не шутит ли та.
- "Мечи и щиты"? Серьезно? Кажется, Тетрасу пора поднимать цены на свою писню. - Оставалось только пожать плечами, выбравшись в коридор, оценивая перспективы.
Перспективой было пройти всё крыло до лестницы, выбираясь из жилых помещений к парадной части церковного комплекса.
Двери церкви полагалось держать открытыми даже ночь, поэтому у неукрашенного алтаря, освещенного свечами, иногда творилось разное - от клятв в вечной любви, вопреки воле мамки и папки, до поножовщины. Храмовники и простая стража, обычно, более лояльно относились к гостям в церемонном зале.
Но вот что обьяснять страже, окажись пойманными окровавленные рогатая и эльфийка (сами по себе парочка "хватай и бей")... тут вопрос был интересным. И Табрис откровенно не хотелось проверять опытным путем как далеко простирается благодушие оранжевожопых.
- Эльфинажная, конечно же. Или ты думаешь, мои лесные татуировки где-то в интересных местах? Просто вот так... иногда хочешь жрать и буквы учишь. - Воровка, махнув кистью руки, качнула головой.
- Я сомневаюсь, что нам удастся просто дойти до "Висельника", но всё равно надо идти. Если я начну падать, я тебе скажу.

Но до "Висельника" они, всё-таки, добрались.
Путь из Верхнего Города обратно стал для воровки еще тем испытанием. Она даже собиралась плюнуть на все и поползти к себе, отмахавшись от помощи рогатой, но одного упоминания того, что "Нора" находится еще глубже, хватило, чтобы перехотеть геройствовать и просто отдаться на волю случая и течения. Тем более, что движущей силой тут была серокожая, которая, с упорством, достойным свержения империй, дотащила практически на себе раненную до таверны.
- Я всё. - Устало привалившись к дубовой стойке, Табрис зашипела от боли в потревоженной ноге и мрачно уставилась на того, кто удивленно уставился на нее. Мужик спокойно пил эль. Это он зря, конечно же.
- Не видишь - дамы в беде. Свали. - Проследив, что рогатая уже что-то перетирает с разносчицей, эльфийка устало лапнула себя по животу - бумаги все еще были на месте, а вот пятен на одежде прибавилось от начала вечера.

+1

12

Старый-добрый Висельник встретил потрёпанную парочку винными парами, духотой, гулом выпивающих и ненавязчивой мелодией какого-то бродячего скальда, который перебирал струны старенькой лютни. Рядом с ним валялась перештопанная шляпа, а в ней тускло бледнели несколько неохотно кинутых медяков. На вошедшую парочку тут же уставились несколько пар покрасневших глаз, но пялились не особенно - всё-таки это был Висельник - место, где храмовник за одним столом перетирает с отступником, а пират совершает сделки со стражником. Гномы, эльфы, а иногда и серокожие захаживали сюда регулярно, от чего клиентура таверны цвела и пестрела, несмотря на, честно говоря, гавёную еду да дерьмовую выпивку. За стойкой как обычно натирал стаканы Корф - человек с самым длинным языком в Киркволле - и как всегда судачил о каких-то сплетнях, которых набрался у путников ("Слыхал? У Штормового берега в Ферелдене орудует банда каких-то странных храмовников. Говорят, они не церковные и злющие совсем. Не знаю, чего они хотят, но после Мередит у меня мурашки по коже от таких новостей"). Тут же полноватая разносчица Нора неторопливо расхаживала между столиков, игнорируя пьяные замечания по поводу своего роскошного бюста и награждая излишне назойливых отборной руганью и плевками в кислое пойло. Нагромождение каких-то бочек, свисающее с потолка тряпьё, размазанный по стене герб Киркволла - Шокракар оглядела таверну с некоторой нежностью в туманном сером взгляде - старый-добрый Висельник не менялся. Вообще. Только одна серая рожа слегка напрягла её, но при ближайшем рассмотрении она оказалась Маарасом, а значит, всё в порядке.
  Рыжая колючка так очаровательно огрызалась на местную пьянь и так слабо, но убедительно скалила зубы, что Шокракар ощутила волну умиления. Оно кусается и фырчит - какая прелесть. Вроде как одичавший кошак или фенёк - даже уши такие же здоровые. Был, кстати, у Шокракар один фенёк, но сдох, потому что она придавила беднягу, когда грохнулась на него во время драки.
  Дотащив беднягу-Табрис до импровизированного стула-бочонка и усадив на него, Шокракар заказала у Норы стаканчик драконьей мочи для себя и молодой медовухи с водой для своей спутницы. А сверху две порции нажьей запеканки - так она восприняла жест эльфийки, второй раз хватающейся за живот. Проголодалась наверное, болезная. Воробей недостреляный.

- Если бы я знала, что буду гулять по крышам с такой красавицей, может, и прихватила бы с собой цветочки, - хмыкнула Шокракар с залихватским видом. Однако признание в том, что двухметровая рогатая дылда с порезанным лицом внушает доверие вызвало у наёмницы нешуточный приступ беспокойства. Ох, бредит девка - значит, совсем плоха. А с другой стороны - это как тебя жизнь должна помотать, если один лишь факт ненападения вызывает доверие?

  Скальд тем временем разыгрался, и завёл новую трель с приятной пропитой хрипотцой. Мужичок - сразу видно, что полугном - распевал историю уродливой великанши, влюбившейся в прекрасного рыцаря. Рыцарь, как раскрылось в конце песни, бедную великаншу жестоко отшил, за что Шокракар ей мысленно посочувствовала, потому что уж кто-кто, а она знала, что значит быть отвергнутой за особую красоту грызла. Чаще всего с наёмницей водились только прожжённые и потрёпанные работой проститутки, которые за хорошую плату хоть с гарлоком в постель лечь могли. Реже Шокре удавалось закадрить кого-нибудь чувством юмора и харизмой, которая - она знала - у наёмницы всё-таки была, но то были скорее исключения из правил. А как в Антиве в этом смысле было хорошо, а? Шокракар мысленно улыбнулась воспоминаниям своей молодости, когда она была знаменитостью арен, и бабы вешались на неё пачками, чтобы похвастать, что гуляли с той-самой-Шокракар. Ну уж нет, не всегда больших страшных баб вот так посылают, как сделал это невежливый сэр Маннелиг из баллады. Тем более, что ниже лица наёмница была очень даже хороша. Может, у Шокракар с её потугами чуть больше шансов, чем у бедной великанши из песни, тем более, что мишенью-то её был не прекрасный рыцарь, а птичка попроще. Но глядя на Табрис, женщина всё больше и больше сомневалась, что ей хотя бы и пару палок сегодня перепадёт. Если эльфийка не издохнет - и то хорошо, поэтому жалко такую мочалить. Грамотная эльфинажка была так плоха, что Шокракар, севшая рядом, заверила:

- Пожрёшь, выпьешь, а потом можешь сразу отдыхать завалиться, долго я тебя мучать не буду, - очень быстро парочке принесли выпивку, за что Нора была удостоена пяти медяков сверху. Шокракар нюхнула жёлтую густую наливку, от которой слезу прошибало, и сделала хороший глоток. То, что для нормальных людей выглядело как стакан для косситки было почти рюмкой.
- Хорошо бодрит, отрава, - просипела потрошительница, утирая набежавшую слезу. Тем временем Нора, подбодрённая щедростью знакомой потрошительницы, уже летела к стойке с двумя дымящимися горшочками, в которых шкворчало запечёное нажье рагу с грибами и вываренными корнями веретенки. Сердито, но сытно. Один из горшочков с деревянной ложкой был подвинут к Табрис. - Не знаю, чего они там намешивают в своё пойло, и спрашивать не собираюсь. Меньше знаешь, лучше спишь. Ну, Табрис, рассказывай. Неужели настолько положение у тебя отчаянное, что к рогатым пришлось сунуться? Или это такой пассивный способ суицида?

+2

13

Плюнуть в эль тому мужику не дала рогатая. Под белы (ну ладно - когда-то белы) рученьки подтащила к освободившемуся столу, хотя Табрис даже намылилась вякнуть, что ей бы к лекарю, да и Шокракар не помешало бы, а то кровь за перевязанным тряпьем вот-вот может опять хлынуть, но услышав, что великанша заказывает пожрать, воровка отставила в сторону решение подумать о целостности своей шкуры: наполнение брюха было тоже важным элементом заботы о себе.

- Это я-то сейчас красавица? - Всё-таки, видимо, Фенек недоглядела и её невольная напарница не то протаранила лбом какую-то снетку, не то получила палицей по башке. Но слова льстили, чего уж там, даже некое подобие румянца пятнами коснулось кожи щёк эльфийки.
- Лучше бы ты прихватила арбалет. И у нас бы выдалось больше времени на прогулки и меньше - на беготню. - Увы, романтики в Табрис было на ноль целых, фиг десятых, зато - ходячее пособие по травматологии. Эльфийка взяла свою кружку с пойлом и отсалютировала серокожей:
- Чтобы у нас всё было, а нам за это ничего не было!

Эль, правда, пошел паскудно (но то вина не состояния эльфийки, а качества эля), так что рыжая приуныла ещё чутка, а после, почти с нежностью, окинула взглядом Шокракар, что то косилась на горлодрала, то на неё, и рожа у воительницы была почти мечтательной.
"Точно по голове где-то получила... эх, вечно у этих больших самое уязвимое место за толстым лбом".
- Спасибо. Ты не похожа на ту, кто вообще будет мучить. Так что не пугай меня. Отрубить мне лишние части тела в боевом угаре - это ты, кажется, можешь, а недобитка пинать - вряд ли. - Эльфийка растянула губы почти в победной улыбке, слизав пену с края кружки. - Так что я буду пользоваться твоей щедростью и гостеприимством... ну... и отплачу как-то. - Невиннейшее моргание рыжими ресницами

И тут поднесли еду. Оказалось, воровка и правда голодна - она, что-то промямлив с набитым ртом, в ответ на первую фразу "напарницы", резво заработала ложкой, успевая только дуть на ещё дымящиеся кусочки еды. Боль в теле никуда не девалась. И слабость. Но Табрис была отбросом эльфинажа Денерима и упорным недобитком Клоаки - и лучше уж пожрать и сдохнуть от заражения крови потом, чем истечь кровью и усохнуть от слабости от голода. Еще лучше, конечно же, жить долго, сыто и счастливо, но такой набор в судьбу рыжей точно не выдавался. Даже если она вознесет хвалу всем богам и обворует самого Создателя - рожей не вышла.
- М? - Облизывая ложку, шевеля кончиками ушей от удовольствия, Каллиан едва прищурилась, вспомнив, о чем спрашивала рогатая. Кажется, у той уже и терпение заканчивалось - наблюдать, пока рыжая доест свою порцию.
- Что такое твой пасевный способ супницида я не знаю, но есть такие вещи, за которые очень хорошо платят. Обычно, это включает в себя много риска, но того стоит. - Эльфийка окинула взглядом стол, потом еще раз Шокру, вспомнила, что у нее есть комната в Висельнике.
- Я бы рассказала подробнее, но не здесь. Только рассказ интереснее вести к продаже того, о чем рассказываю, а я не уверенна, что тогда у меня не будет проблем с заказчиком и всяким таким. Я, всё-таки, честно блюду свою репутацию. - Кажется, все же, не надо было светить такими фактами, но Каллиан, правда, устала. Вот уже даже осторожно потянулась и состроила рожицу. - Была бы ты не битой, я бы уже хныкала и просила взять меня на ручки и отнести наверх. Но, так и быть, будем мужественными и сильными.

Так всегда получалось - отчаянный страх и недоверие перед мужчинами, что не раз делали с эльфийкой ужасные вещи, сглаживался перед любыми женщинами. Рыжая не боялась их и могла даже оставить шипы своей колючести. Ненадолго. Пока хотела и могла побыть в относительной безопасности.

+1

14

Вообще, Шокракар никогда не была строгой в оценке чужой красоты. Точнее сказать, красота физическая для этой женщины концептом была не до конца понятным и измерялась не величиной бюста, тонкостью талии, выразительностью глаз или остротой скул. В этом смысле Шокракар была всеядной и с одинаковым удовольствием могла броситься как на кожу да кости, так и на мягкие бочка. Брюнеты, блондины, высокие, короткие, мускулистые или тщедушные - давайте сюда, можно всё и можно сразу. Но существовало нечто, что красило собеседника в глазах наёмницы так, как с этим не справится ни один самый богатый орлейский наряд.

  Симпатия.

  Этого витамина в организме Шокракар остро недоставало, потому что росла она в среде, которая с младых ногтей ровным голосом втемяшивала ей: ты - гнилое семя в славном роду рабочего класса. Дефектная. Неправильная. Бракованная. Ошибка. А если человеку тысячу раз повторить, что он свинья, однажды он захрюкает. И всё же Шокракар научилась скалиться и смеяться в ответ, и долго, упорно училась себя любить. Главное - тысячу раз доказывала себе: ты не хер с горы, лыком не шита и веники не вяжешь. Смотри, раздолбаев своих содержишь сытыми и занятыми, задания выполняешь, деньги генерируешь, а битв проигранных меньше, чем пальцев на руках - спроси антиванских завсегдатаев гладиаторских арен. И всё же никакого золота, никаких оваций и криков толпы не хватит недолюбленному ребёнку, самому себе доказывающему из года в год, что он - если и сорт дерьма, то не хуже других. Однако очень редко, но бывало, что кто-нибудь просто и честно выражал обыкновенную симпатию, и она красила лучше блестящих драгоценностей. И рыжая кошка-Табрис из подворотни вдруг исполнялась какого-то внутреннего света и магнетизма, который был виден одной только Шокракар. Обычно, чем добрее был человек, тем более казался он потрошительнице красивым - и даже старый беззубый калека, буде он по-настоящему добр, превращался в ослепших и слезящихся от красоты глазах Шокракар маленькое солнце. Но доброта в их мире - роскошь непозволительная, а уж когда живёшь в эльфинаже и подавно. Поэтому Табрис как и полагается своё солнце прятала за угрюмыми тучами, нервными молниями, колким холодом и негостеприимным дождём. А от того скупой осенний лучик её симпатии, коснувшийся Шокракар, был особенно приятным. А эта эльфа помимо комплиментов вот так прямо рубила горькую правду с плеча, и тем только укрепляла всё то немногое приятное, что успела сказать своей новой знакомой. Потому что когда сахар мёдом приправляют - становится приторно, а Табрис если и брехала, то брехала профессионально. Чтобы хорошо врать нужно подмешивать в свою ложь немного правды - это Шокракар, заключившая сотни контрактов и пережившая сотни переговоров, знала хорошо. Но если Табрис и врёт - пусть.
  Пусть врёт ей сегодня хоть всю ночь напролёт, раз от этого так хорошо.

  "Не похожа на ту, кто будет мучить".
  Да, Шокракар нравилось думать о себе, как о славной бабёхе. И вообще-то по большей степени это было правдой, потому что даже убивая - убивала потрошительница мгновенно, пусть и не очень опрятно. Но было в её истории особо жирное несмываемое пятно, из-за которого у женщины язык бы не повернулся вслух сказать о себе как о хорошем челоеке. Думать об этом сейчас означало поставить на приятной ночи окончательную угрюмую точку, а Шокракар так не хотела. Тем более что от хлопанья рыжими ресницами, у неё между рогами в лобной части взорвался горячий шар, окатив потрошительницу жаром. Женщина кривобоко улыбнулась, отчего розоватые борозды шрамов на её роже растянулись и чуть сгладились. Ах ты рыжая зараза, играешь со мной, говорил серый взгляд, что потерял блеск холодной стали и приобрёл загадочную туманную мягкость. Ох и доиграешься.

  Ела Табрис как не в себя, заронив в мысли Шокракар семечко подозрении о том, что у эльфов как у наголопы - пять желудков. С другой стороны, а давно ли эта кошка драная горячую еду-то ела?

- Не беспокойся, если репутацию твою мы как следует не отблюдуем, то этот риск своего будет стоить, - заверила Шокракар тоном прожжённого дельца. - Я тебя ни ценой не обижу, ни раскладом.

  "И вообще не обижу".

  Свою порцию Шокракар уничтожила быстро, но перед этим ещё предложила немного своей новой товарке: вдруг этот лютый рыжий зверь ещё голоден? А потом метко и великодушно кинула серебрянной монеткой в шляпу певца, и со словами "можешь начинать хныкать" сгребла лёгкую как пушинка Табрис на руки и потопала наверх. Мужик, обласканный эльфийкой, уныло тянул остатки своего эля и смотрел вслед удаляющейся широкой спине кунари с добычей на руках.

  Наврал ёбаный скальд со своей балладой. В этой сказке огромной страшной великанше перепало, а ему - рыцарю пинты и пивного живота - нет.

***

  В залитой темнотой комнате были разбросаны по кроватям четыре серых тела, к одному из которых Шокракар и принесла свою ношу.   
- Пссст. Рис. Рис. Ри... А, ты... того, - Шокракар не сразу поняла, что будить целителя не нужно, потому что он не спит. Точнее, спит, но наяву - это он сам так говорит по-колдунски, а по-шокракарски так просто обдолбался чем-то. Но - удивительный факт - чем бы он не обдолбался, целил целитель всегда одинаково хорошо, а порой и лучше чем на трезвую голову. - У меня тут... подруга. Вылечи-ка мне её хорошенько, за мной не заржавеет.

  Каарис промямлил что-то рифмованное и непонятное, однако привстал и лапищи свои бледные куда надо протянул. На короткую минуту комната озарилась мягким желтоватым сиянием из-под обширных его ладоней, зависших над худосочной эльфийской ляжкой, а потом вновь стало темно.

- Спасибо, - шикнула потрошительница, а потом ушла и забрала Табрис в свою берлогу.

***

- Если то, что ты спиздила у серожопых мне понравится - вдвое больше твоего нанимателя заплачу, - не юля и не притворяясь, заявила развалившаяся на скрипящем стуле Шокракар. На стене покачивалась её тень, отбрасываемая светом трёхголового подсвечника. Женщина сидела по привычке закинув руки за голову, а ноги на стол, и с удовольствием шевелила носками скрещенных ступней - снять тяжёлые ботфорты наездницы после тяжёлого же дня было приятно. Из-за ширмы доносился плеск и скрип, а по полу растекались первые лужи - это Табрис плескалась в кадке, которая ей была как ванна. Надо же - даже маленьким иногда быть удобно. Шокракар вот в эту бадью только жопой и помещалась.

- Меня интересуют имена, документы, карты, дневники, планы и договоры... - рассуждала наёмница, глядя в потолок. - Хотя скорее всего эти все дела у них на кунлате написаны.

Отредактировано Шокракар (2019-08-21 20:39:39)

+1

15

Табрис едва кончиками ушей дернула, когда разговор о деньгах пошёл и раскладах. Это было славненько и сладенько. Хотя, конечно же, сулило проблемы. Но от одних проблем можно прикрыться другими, а огромная серокожая, которая прикроет тощую задницу - это хорошие дивиденты в будущие. Очень хорошие. Заглядение как хорошие.
На руках Каллиан если и носили, то только в глубоком и давно протраханном о эту уродливую жизнь детстве. Эльфийка даже натурально шмыгнуть носом захотела, но сиротинушковое "нии-и-и-икто столько не делал для меня" тошнило и становилось поперек разухабистой смелости, подогретой кружкой эля. Поэтому, по дороге наверх, воровка ловко и быстро переплела прядь волос серых в косицу и хихикнула на ухо. Пусть рогатая думает, что она пьянее, чем есть. Так торги вести легче будет.

И рогатая удивила. Так удивила, что всю дорогу от одной комнаты к другой эльфийка молчала - кто в здравом уме тратится на отступников и раскрывает отступников перед ворьем? Да, это была уже обоюдоострая сделка. Заживающая рана на ноге взамен молчания. Хотела того Шокракар или нет, но больше она напугала именно этим - наличием мага под боком. Такого же рогатого мага.

А комната у наемницы была не просторной, но хорошей по меркам "Висельника" - тут стояла бадья с водой, в которой же милостиво было позволено смыть с себя всё деньмо Нижнего Города, залива и жизни. Табрис не надо было упрашивать. Табрис только попросила подождать её, о делах глаза в глаза говорить надобно, а после разделась, карты из кожаного свёртка кинув под грязное тряпье.
- О... тогда тебе понравится. - Вынырнув, выцепив из размягчившихся волос бурую водоросль, выкинув её за борт, эльфийка закинула ноги на край кадки и, намылив мочалку варевом из мыльного корня, хорошенько так оттерлась, пофыркивая от удовольствия.
Вода была еле тёплой. Да только это мелочи. Вода была чистой - и это решало всё.
В Клоаке очень просто перестать выделываться за качество этой жизни.
- О-очень понравится. - Расплескав на себя последний кувшин чистой воды и осторожно встав - свежая рана, теперь ставшая розовым и ярким шрамом, рисковала раскрыться - одной магией её и держало, Табрис поморщилась: лезть в свои тряпки совершенно не хотелось. Так что потянула эльфийка огромный обрез небелёного льна, что, видимо, служил Шокракар полотенцем. Завернувшись в него, эльфийка вздохнула:
- Ты мыться будешь или мне можно свои тряпки в бадью кинуть?

И, подхватив сверток с украденным, вышла из-за ширмы.
Вода капала на пол с длинных медных прядей и стекала по ногам, ниже середины бедер совершенно открытых. А эльфийка, надув губы, изучила синяки у себя на предплечьях и коленке.
- Вот паскудство. Никогда не битой не получается... - Вздохнув, эльфийка ловким змеиным движением уселась прямо на стол, болтая ногами и, склонив голову на бок, посмотрела в лицо рогатой, что было сейчас ей почти вровень.
- Ты говорила, тебе нравятся навигационные карты? У меня они есть... Я буду по одной показывать, может, тебе не все нужны будут. А остальные заказчику отдам. И всем хорошо будет. Особенно мне. В этом паскудном паскудстве мне так редко бывает хорошо. - Развернув сверток, эльфийка достала сложенную в восемь частей первую карту.
- У сердца берегла... еще тепленькая. Цени. - Протягивая, примруживая бесстыже-рыжие глаза. Если Табрис что-то понимала в этой жизни, так это то, что рогатая явно была натурой падкой на всякое. В том числе на слабо одетых (мягко скажем) вертихвосток. А потому, склоняясь, передавая карту, Табрис только что ноги не раздвинула.
"Интересно, а у серых там всё то же самое? Или бабы у них не сильно от мужиков отличаются? Огромные ж такие."

Отредактировано Каллиан Табрис (2019-09-07 15:24:24)

+1

16

Довольное фырканье, плеск воды в кадке и звук шебуршащей по коже мочалки почему-то напомнил Шокракар о плещущихся в водоёмах зверьках. А потом перед глазами встала иная картинка.


« - Тама, смотри, что Девятка нашла у реки! - один из серокожих ребят, столпившихся вокруг высокой серокожей девчонки, показывает подошедшей воспитательнице на шевелящийся комок в её руках.  Девятая — самая высокая из сверстников — до последнего прятала свою находку, пока малозубый Шестой не сдал её. Ябедничать у маленьких кунари не считалось зазорным, наоборот: все приглядывали за всеми.
- Покажи, - мягко обращается к Девятой Тамассран, однако мягкость в её голосе обманчива — это приказ. Хмурясь, недовольная дылда разворачивает свой кулёк под любопытные вздохи ребятни, открывая взору воспитательницы скалящегося фенька, закутанного в кусок ткани. На задней лапке и боку животного гноилась дурная рана.
  Некоторое время царило молчание, и все широко раскрытые детские глаза были обращены к Тамассран. Дети замерли в ожидании, раскрыв рты - что же скажет воспитательница? И только Девятая казалась настороженной и готовой оспаривать. Вдруг заберут? Наконец, рассмотрев фенька, Тама произнесла с той же мягкостью в голосе:

- Он умирает. Ты не знаешь, как его врачевать и понятия не имеешь о нуждах дикого животного; подобрав его ты поступила безрассудно. Но ты сделала выбор и должна узнать о его последствиях, Нерат. Этот зверь — твоя ответственность. Выучи этот урок.
  Девятая кивнула, сжав рот в ниточку и забрала фенька себе. Зверёк наверняка не проживёт и дня, и Тамассран больше не вспоминала о нём, пока, месяц спустя, не увидела как детишки во главе с Девятой, галдя, бегут к реке.
- Фенёк Девятки совсем выздоровел, Тама! - радостно сообщил Шестой, пробегая мимо Тамассран. - Мы идём к реке, чтобы он вернуть его в лес.

  Тамассран молча кивнула, глядя вслед удаляющейся детворе. Девятка даже не обернулась на свою воспитательницу и как будто не видела её присутствия, но Тамассран знала, что это представление устроено специально для неё. Маленькая бунтарка демонстрировала свою победу. »



  Вытянутая из воспоминаний голосом новой знакомой, Шокракар обернулась и увидела приятную картину, которая мигом вытеснила все её ностальгические порывы: Табрис в тряпочке. С худосочными коленями, запятнанными сизыми синяками. С острыми плечами и резкими ключицами. С затянувшимся тоненьким кожным покровом шрамом на бедре. С по-эльфийски маленькими ступнями. Эльфийская порода - филигранная птичья кость. Как они вообще в этом неласковом мире до своих лет доживают?

- Бросай свои шмотки в бадью, - произнесла очевидно заинтересованная Шокракар, наблюдая ненавязчивым серым взглядом за эволюциями своей новой подруги. Что её интересовало больше: драгоценные кунарийские бумажки или оголённый эльфийский хамон, сказать было сложно. Рыжая кокетка тем временем уже обсиживала край стола, обжигая своей развязностью, а потрошительница пока ещё не позволяла горячему туману заволакивать её холодную голову, хотя улыбка уже не покидала перечёркнутых шрамом губ. А рот у Шокракар был большой и характерный, выдающий в ней то ли щедрость, то ли отчаянность - потому и улыбка была широкой. 

- Просто обожаю навигационные карты, - подтвердила женщина, принимая из тонкой девичьей руки подсыхающие бумаги, но серыми глазами отмечая, как  скатывается по оливковой коже бедра очередная капелька, оставляющая после себя влажный след. Она уже и забыла, как это приятно, когда с тобой флиртуют, да ещё и так отчаянно. - Покажи мне всё, что у тебя есть.
  Сняв ноги со стола, Шокракар развернула сложенную карту и скатертью расстелила её по столешнице. Рублёная кунарийская клинопись на знакомых очертаниях стран, рисованые красными чернилами змейки судоходных траекторий. Женщина удовлетворённо и глубоко вздохнула. Беспокойство, терзавшее её несколько дней напролёт постепенно отступало на задний план. Неужели Шокракар так повезло, и судьба руками этой желтоглазой воровки преподнесла ей информацию о расположении штабов Бен-Хазрат? Конечно, теперь, когда бумаги были украдены, они наверняка сменят свои локации, однако попросту знать уже их количество и примерный разброс было невероятно полезно.

  В достоверности бумаг не было никакого сомнения. Следующий документ оказался рапортом Атабану, несколько выдержек из журнала какого-то марчанского Хиссрада, а так же подпольные торговые соглашения, наблюдения за басами и — Шокракар недобро прищурилась — отчёт о тал-васготских группировках, подлежащих уничтожению. Вало-Кас, естественно, были среди них. Вало-Кас всегда были среди них. Но последний доклад об их передвижении маркировался в Кайтене, а значит, кунари второй месяц не знали о местонахождении "двуручника". Напротив каждой группировки были уточнения: истинно-серых столько-то, подлежат мгновенному уничтожению. Серых столько-то, подлежат  реинтеграции в кунарийское общество и возвращению в Конт-Арр. Детей столько-то, подлежат возвращению в Ривейн и дальнейшему воспитанию в рамках кунарийской культуры. Опасных особей столько-то, подлежат классической процедуре клеймления.
Ниже были отмечены выполненные и проваленные миссии. Выполненных было больше.

  Удерживая документ раскрытой ладонью, Шокракар нежно провела жёсткими пальцами по строкам на кунлате, задумчиво разглядывая их. Одна строка на десятки загубленных жизней. Сейчас бы треснуть серокаменным кулаком по столешнице, чтоб она проломилась, но потрошительница так не психовала. Когда вызвавшего злобу не было рядом, она умела её бережно приберечь на нужный день. Держать на медленном огне как острый сегеронский соус, чтоб неостыл, но жёг так, что здравствуй геморрой. Но сейчас - не время. Женщина подняла взгляд на рыжеволосую и тихо произнесла: 

- Я хочу все эти документы - все до одного. Я скопирую у тебя вот эти четыре, их и забирай, а остальные мне отдай. За каждую получишь золотой, - потрошительница сложила бумажки в две стопки и вдруг весело хмыкнула себе под нос, качая головой и любуясь то картами, то рассевшейся перед ней рыжей лисой. - Ты точно знаешь, кого ты обчистила, малышка? И насколько серьёзен твой улов? 

  Столь точная информация очень помогает безопасно лавировать в мире, где каждый твой шаг может стоить жизни не только тебе, но и всей твоей команде. Информация давала ощущение контроля и силы, от которых Шокракар жилось спокойней - так бывает, если твоё мышление становится мышлением дичи, на которую непрестанно охотятся. Возможно, благодаря этим бумажкам будут спасены немало тал-васготских жизней. А всё потому, что у этой рыжей мелюзги-самоубийцы хватило смелости сунуться на корабль Бен-Хазрат.
  Шокракар прищурила холодные серые глаза - чуть раскосые, обрамлённые белыми ресницами - и внимательно посмотрела на Табрис, словно пытаясь в ней что-то разглядеть. Маленькая, ломкая, жизнью потасканная, много раз битая. То хитро подластится - а ведь хватило отчаяния, мастерства и смелости. Горькая, колючая сорная трава, которую не до конца затоптал сапог притеснителя и которая по-своему красиво цветёт. Ишь ты. Выживает. 
  Кажется, в этом было что-то от нежности, что-то от признания. Шокракар не знала, да только к Табрис её потянула пуще прежнего. Теперь, развернувшись к эльфийке и подавшись вперёд, она склонялась над ней серым утёсом и разглядывала из-под опущенных век: 
 
 - Судьба редко делает мне такие щедрые подарки... Да ещё и в лице такой привлекательной девушки, - вблизи был виден каждый шрам на лице Шокракар, каждая едва наметившаяся морщинка-лучик во внешних уголках глаз, каждая трещинка на закруглённых изогнутых рогах. От женщины пахло тёплой дублёной кожей, алкоголем, металлом и лёгким откликом пота. Изжелта-белые волосы цвета старой кости, теперь заплетённые в косу шальной рукой, были перекинуты через плечо и почти сливались цветом со свободной рубахой, которую Шокракар оборвала для импровизированного бинта своей временной напарницы. Порез на бедре женщины совсем уже не кровил, и даже успел покрыться чёрствой корочкой. Шокракар упёрлась ладонью в край столешницы и вкрадчиво поинтересовалась, пряча в уголках губ улыбку: 
- Ты точно больше ничего не хочешь мне показать?.. 

Отредактировано Шокракар (2019-09-17 22:12:33)

+2

17

Табрис очень не хотела продешевить. Нежелание быть кинутой или остаться с грошами путалось в ногах, будто старые тряпки, с желанием срубить денежек и здесь. И с заказчика, и за красивые глаза. Вот платили бы эльфам за то, что они такие... эльфы. Но, естественно, за то, что ты - эльф - можно было только по зубам получить или быть изнасилованной где-то в подворотне, если не будешь быстро бегать и хорошо прятаться.
Так что лавировать между желаниями и возможностями, почти ревниво наблюдая с каким интересом - голодным и жадным, рогатая уцепилась в первую из карт. Сытая улыбка скользнула по губам воровки - это ведь как ей сегодня везло.

Только когда рогатая жадно потребовала всё, улыбка рыжей поугасла, эльфийка даже зябко передернула плечами, сдвигая коленки.
- Ну я же сказала... заказ у меня. - Фыркнула даже, возмущенная тем, что её мастерство не оценили. - Милая, я не сомневаюсь, что ты шпрехаешь как кому головы рубить. Но у кого, что, где и как тащить - оставь моей голове и рукам. Тут не меньше чем на пятнадцать золотых всего добра. Тем более, если ты почти всё у меня забираешь и клиент пожлобится компенсировать мне мою загубленную безопасность.

Эльфийка внутренне почти уже закипела от праведного негодования, но серокожая, наоборот, будто только того и ждала, чтобы в глазах ржавых загорелись язычки пламени, а крылья носа хищно заострились. Губы прикусывая, пожевывая, сдерживаясь, чтобы не ругнуться, исключительно потому, что расставание с частью Заказа всё еще сулило много проблем, Каллиан, все же, отвлекалась.
Ещё как отвлекалась.

Легко найти красоту в выбеленном гипсе да мраморе. На картинах орлейских мазил или в тонкой филиграни гномьих украшений и блеске граней блриллиантов. Легко сравнить красоту с цветами, угодной душе погодой или еще какой глупостью для бумагомарак и менестрелей.
У серокожей лицо посечено жизнью, в глубине уже мудрых глаз прячется юное бешенство, а на крепких руках видны канаты мышц. Она вся такая - Табрис не сомневается. Похожая на фрегат, переживший не одну бурю. И волосы да рога, цвета выгорелых на солнце и иссеченных морской пеной парусов.
И, главное, она ведь ведётся - ведется на эту игру. И спасла. И помогла. И почти что панькается с подзаборной гадиной, которую, узнав о профессии, обычно боятся с поля зрения упустить.
Шокракар тоже не упускает, но потому что хочет смотреть. И просто - хочет. Сомнений нет.

- Не заговаривай мне зубы, милая. Пятнадцать золотых. - Приблизив свое мелкое, острое лицо к лицу воительницы, вдыхая её аромат, Табрис отчаянно и стремительно дуреет.
- Показать? Нет. Тогда участвуют только глаза. - Эта тал-васгот будет плевком в рожу всем кунари, что принесли ужас в Киркволл и сердце Каллиан. Ещё каким плевком.
Эльфийка поднимает руки медленно, плавно, так, что натягивается кожа на груди и отрез ткани, скрученный небрежным узлом, вот-вот соскользнет вниз по телу, прикрывая едва ли бёдра. Воровка тянется к рогам чужеземки. Какие они на ощупь?
- Давай я потрогаю тебя, а ты потрогаешь меня? - Цеплять губами, выговаривая в губы... и застывать на грани тоньше волоса, ладонями почти касаясь рогов.

Отредактировано Каллиан Табрис (2019-09-21 17:06:32)

+1

18

Пьяненькие хиханьки исчезли с губ и глаз долой - услышав цену, Каллиан проявила неуступчивую хватку гномьей торговки, чем и вызвала у Шокракар понимание: значит, знает, чего стоят её усилия. Но потрошительница собиралась ещё поторговаться - пускай  и больше для виду, чтобы эта колючка распознала в Шокре неистощимый источник дохода. Потому что для капитана кунарийских смертников очень уж полезна связь с воришкой, которая способна спиздить драгоценные бумаги у Бен-Хазрат. Полезна и приятна. Пусть эта рыжая сегодня обдурит и задурманит, Шокракар могла и хотела позволить себе побыть слабой на передок липкой, которую срочно нужно и можно ободрать.
  Можно ли назвать наивным того, кто выбирает таковым быть?

- Прими мои восхищения, крошка. Я заинтересована завязать долгосрочную и взаимовыгодную... дружбу с девушкой, которая способна раздобыть такие бумаги, - низко промурлыкала Шокракар из-под белых ресниц наблюдая, как скользит шмот ткани вверх по гладким худосочным бёдрам. Дыхание у женщины становилось шумным и глубоким, как тяжёлые приливные волны - вдох, выдох. Здоровенная грудь высоко поднялась - это тал-васготка дышала запахом мокрых волос и прохладной кожи. Маленькие - и несомненно очень ловкие - ладони потянулись к полукружью тёмно-серых с коричневым подтоном рогов - совсем тёмные на кончиках, они светлели ближе к вискам, сливаясь цветом с тёпло-серой кожей, и слабо блестели в свете коптящих лампад. Гладкие наощупь, но всё же отмеченные и маленькими естественными трещинками, и зарубками поглубже. Шокракар нравилось, когда её вот так щупали за рога - отдалённое, успокаивающее и приятное ощущение передавалось черепу, прогоняя из него частую гостью-мигрень и тёмные мысли. 

  Серая лапища с неожиданной деликатностью подцепила осенне-рыжие пряди эльфки, убирая их за ухо и открывая плотоядному взгляду серой акулы острый лёд белого плеча. Покромсанная морда склонилась к этому плечу, припорошенному россыпью веснушек - будто брызгами рыжей краски спрыснули. К тонкой коже прилипли ржавые мокрые пряди, с которых по ключицам да к груди катились капельки воды - их-то Шокракар и стала снимать едва-едва ощутимыми прикосновениями губ где-то на границе восприятия. Ведь Табрис же не сказала, чем именно её трогать? 

- Да за такие деньги я месяц своим серожопым в таверне оплачу, - низкий шёпот где-то пониже заострённого уха, по краю которого скользнуло что-то горячее и сухое. Жаркий туман всё сгущался, теплом обдал как в антиванской бане, и Шокракар судорожно выдохнула, вызывая толпу мурашек на светлой коже своей новой подружки. Полотенце еле-еле держалось, ещё прилипая к мокрым прелестям, но для Шокры оно было что красная тряпка для быка. И чтобы подкрепить своё возражение, Шокракар лишь на мгновение разорвала жалкое расстояние между ними для того и подцепила края рваной рубахи,  стягивая её с себя, открыв вид на исполосованный клинописью шрамов крепкий живот, стянутую полоской ткани грудь, широкие плечи и сильные руки. И когда звериная морда потрошительницы вернулась к прогулке у шейки и плеча Табрис на расстоянии короткого вздоха, жёсткие пальцы защекотали нежную впадинку под острыми коленями девушки, мягко обхватили их, чтобы можно было раздвинуть пошире да подтянуть к себе подлиже. А потом шальные пальцы нарисовали невидимые узоры  по коже воришки - выше по бёдрам, заигрывая с краешком полотенца, а там и вовсе заползли под мокрую ткань. Шокракар вдохновенно и с деликатностью галантного шевалье лапала эльфийское филе, одуревая от его восхитительной мягкости и оценивая ласковой пальпацией. Вашедан, как же давно у неё не было бабы!  Она бы и на бабочку попроще наброситься могла, а от одной мысли, что такая симпатичная девчонка сама тянет к ней руки приводила Шокракар в состояние острого романтического опьянения.

  Табрис - вся из острых граней и углов, и попьяни казалось, что лизнуть её - всё равно что лизнуть лезвие бритвы - сóлено да больно. Бритва она и есть. Но когда Шокракар широким языком отведала на вкус натянутую на острой ключице кожу, оказалось, кожа у эльфийки мягкая и гладкая, прохладная и свежая после купания. Потрошительница пока только копытом землю не рыла, но шёпот у острого ушка был совсем уж ошалевший и хриплый:

- Десять золотых, плюс я так тебя вылижу, что ты меня месяц в эротических снах видеть будешь, - без обиняков и с нижнегородской простотой сообщила тал-васготка, которая, похоже, настроилась на долгие и оч-чень приятные торги.

+2

19

Это было абсолютно понятным языком, на котором разговаривали, наверное, ещё до эльфийской империи - никаких кивков в сторону орлейского извращения в велеречивость: говорят телами, куда больше, чем плещется с языка.
Торг? Конечно же, торг. Только большая рогатая воительница прекрасно понимала, что если бы воровку интересовали только деньги, она бы такого не творила. Очень хорошо играть, когда карты уже открыты. На столе... хм, да, вот прям так - не прикрытые ничем.
Карта тела Табрис - веснушчатое полотно с рубцами небольших шрамов. Ей везло. По мелочам и по-крупному, в конце концов, даже сегодня - капитально так повезло не единожды. Жизнь, какой бы трижды обосранной не была, все равно подворачивалась мягкими сторонами, только лови момент.
Успевай узкими ладонями выхватить из-за пазухи чужие деньги и купи на них немного своего обманчивого и дешевого, как шлюха в порту, счастья. Напейся, излей злобу на первого встречного, раздвинь ноги перед серокожей, которая может одним ударом перебить тебе позвоночник. Хватай свое прогорклое счастье прокуренными и просоленными губами и, может быть, проживешь в этом проклятой городе еще один год. Хватит силы.

Хватит смелости.
Кунари - ужас Киркволла. Табрис помнила как бежала с литейного квартала, помнила залитые кровью улицы (брызги коричнево-бурого стирали со стен потом еще долго, а песок нарочно навозили на улицы, чтобы все замыть и затереть). Помнила неумолимое зло. Помнила, как защищалась и бежала, забивалась в нору, видела рогатые кошмары...
Рога у Шокракар на ощупь слегка шершавые и у основания головы кажутся теплыми. Щекотно даже ладоням, когда пальцы путаются в жестком светлом волосе, а сама тал-васготка уже склоняется, по-свойски и нежно облюбовав плечо и шею воровки.
- Четырнадцать. - Когда рогатая снимает рубаху, открывая глазам все, что под ней, Каллиан быстро смотрит. С таким телом только воевать и воевать долго. Очень долго. Странно, что тал-васготка из всех своих передряг не вышла калекой. Живучие эти рогатые. Очень живучие.

Прижимаясь послушно к подтянувшей её на себя рогатой, эльфийка ведет пальцами по самому страшному из рубцов, а после осторожно прихватывает Шокракар вновь за рога (уж очень понравилось это ощущение), осторожно оттягивая назад, заставляя запрокинуть голову.
- И с каких это пор воров покупают утехами? - Смотря в светлые глаза, хитро щерясь, показывая острые резцы, а после ведя языком по крутой скуле серокожей, чувствуя как мурашки идут по телу от прикосновений её рук. Чувствуя, что сама поддается, ёрзая о эти широкие ладони. Жаль, нет второй пары рук. Табрис вдыхает запах чужой кожи и чувствует, что сама дуреет - слышит и собственный. Взрыкивает, почти фыркая, как лиса, наступившая в лужу. Опускает одну руку, чтобы поймать кисть Шокракар и повести её пальцами по тряпке, открывая доступ к телу. Совсем нагая, совсем наглая, глазища - листопад и ржавчина, утонувшие в черном колодце зрачка.
- Но, может... я и сбавлю цену. Если ты будешь просить настойчиво.

+1

20

Рыжая поражала воображение. Одно движение рук, сомкнувшихся на по-птичьи тонкой шее, и Шокракар не придётся платить и медяка за эти документы. Потрошительница сама себе, наверное, никогда бы не доверилась и не позволила бы заманить себя за закрытую дверь, где могло произойти всякое. Но эта Табрис нежилась в ласках воительницы, как в тёплых приливных волнах, хваталась за рога, торговалась, ставила условия, а главное - отдавала в руки чудовища маленькое, ломкое тело, как будто бессмертная. От этого разило такой отчаянностью и вызовом судьбе, что Шокракар почувствовала знакомое покалывание подозрительности. А не хочет ли Табрис устроить "сме-е-е-ерть кунарям!" прямо во время постельных радостей? Ведь потрошительницу уже не раз и не два пытались убить в постели. Запрокинув голову назад, Шокракар прикрыла глаза, отдаваясь приятному ощущению вся твёрдая и с привкусом соли как серый камень, нагретый на солнце и омытый морской водой. Острый словно красный ривейнский перец язык скользит по её скуле, а соблазнительный голос Табрис смешивается со сладострастным шёпотом паранойи: 

  "Это подстава. Кунари подстроили встречу с девчонкой, чтобы она забралась к тебе в штаны. Она либо убьёт тебя, либо подсунула фальшивые документы"

  Бредово, нелогично, абсурдно. Кунари не стали бы жертвовать несколькими своими воинами ради внедрения своего агента к Шокракар. Они не расходуют своих людей попусту. Только если не... 

  Потрошительница стиснула зубы. Не для того она сбежала из Пар Воллена, чтобы потом влачить жалкое существование в качестве затравленного зверя. Она хотела жить полной жизнью, и чтобы в этой жизни было место риску, подворотной романтике, случайным встречам. Почему ей легче поверить, что кунари могли разыграть столь сложное представление, нежели, что ей попросту крупно повезло? 

"Она убьёт тебя когда ты будешь уязвима"

  Но Шокракар не собиралась отказываться от столь редко перепадающего на её долю счастья. В то же время, она не задавила голос паранойи, она открылась ей и позволила щекотать своё горло остриём подозрений. Так даже пикантнее. Покушений бояться - с девочками не гулять. 

"Ты не можешь позволить себе риска"

  Словно переча иррациональному голосу сумбурных опасений, Шокракар теснее напирает на Табрис. Между ними несколько миллиметров пустоты, но у потрошительницы такое ощущение, будто она плывёт против течения свинцовых вод её памяти. Да, на неё идёт травля, но она не хочет быть жертвой. 
- Всё в этом мире может быть валютой, красавица, - прожжёная воротила, Шокракар действительно видела мир как большой-пребольшой рынок. И всё - от любви до войны она воспринимала как сделки, счета, договоры и обмен. Свои коммерческие советы женщина сопровождала прикосновениями под полотенцем. Её будто набитое валунами тело в самых стратегически-важных местах вздымалось щедрой мягкостью груди, большого жадного рта или крепкого зада. Шокракар была уже не такая гладкая и ядрёная, какой была лет двадцать назад, но всё ещё дышала жаром, будто печка, а от голодного взгляда потрошительницы кожу точно должно было опалить до ожогов третьей степени. Губы размыкаются у самого рта Табрис, и можно поклясться, что вместе с дыханием из них вырывается жгучее пламя: - А настойчивости у меня хоть отбавляй...

  Быстрый взгляд Табрис на тело Шокры - всё равно что прикосновение, и от него приятно. Несмотря на страшные ожоги, на розоватые траншеи и борозды в плотной серой коже, в потрошительнице столько неумолимой, упрямой жизни и ждущей своего выхода энергии, что смерть ей была бы очень не к лицу. Белый кусок тряпки смятой скатертью опал на столешницу, открывая взгляду тал-васготки восхитительную композицию, и с пересохших губ великанши сорвался восхищённый выдох. 
- Ох блять... Двенадцать, - облизнув сухие губы, Шокракар взглядом поедала сидящую перед ней женщину.  Вся её борьба длиною в жизнь вознаграждалась в том числе в такие вот моменты, когда, притянутая чужой тоненькой рукой, потрошительница коснулась внутренней стороны бесстыдно разведённых бедер, а потом большой ладонью накрыла влажный промежуток между ними, припорошенный рыжеватым волосом. В низу её живота что-то сладко заныло, наливаясь пекущей тяжестью и напряжением, которое скоро потребует выхода. 

"Может быть она и не кунари. Может, она убьёт тебя только потому, что ты серокожая?.."

  Но Шокракар больше не слушала. Бросив вызов своим подсознательным страхам, она застала Табрис врасплох пылким, медленным, словно текущая лава поцелуем, а её ладонь между разведённых ног пришла в движение - неторопливо и мягко массируя свою подружку с таким знанием дела, которое бывает только у женщины. Вторая лапища рогатой поползла вверх, поддерживая Табрис под спинку, а шрамированная морда, вдоволь вытянув страсти из губ эльфийки, со звериной нежностью ткнулась куда-то под ухо, в плечо, и склонилась к её груди, увлажняя кожу жадными поцелуями. Очевидно, Шокракар была очень голодна, а потому она с таким упоением старалась отведать каждый дюйм доверенного ей тела, долго и глубоко вдыхала запах кожи, и изредка позволяла мягко прикусить её там, где редкие росчерки шрамов свидетельствовали о том, какой непростой была жизнь этой шальной воровки. Но сегодня они обе смогут расслабиться. Эта Табрис разве что деньги попытается у неё свистнуть в худшем случае, и Шокракар её не обидит. Они обе достаточно дерьма повидали, и сегодня можно обойтись без него. Чтобы ничего кроме удовольствия.

  Голодный рот серокожей щекочет языком рёбра под грудью, оставляет розовые отметины на поджавшемся животе, и вот Шокракар уже приходится опуститься на колени перед восседающей как тевинтерская матрона перед своей рабыней воровкой. Только на мгновение потрошительница медлит, дразня Табрис ожиданием, а потом её поцелуи - долгие, страстные и мокрые - касаются чувствительной кожи на внутренней стороне бедер, и наконец соскальзывают в уютный тупичок между ними.

Шокракар не боится. Она готова дать отпор, если понадобится, но хочет жить свою жизнь полноценно, а там хоть трава не расти. 

Отредактировано Шокракар (2019-10-25 12:05:23)

+2

21

Каждый раз, доверяясь кому-то, не уплатив за то ни гроша, шагаешь на грань лезвия босой ногой. Если будешь очень проворна, очень сосредоточена, очень везучая - порез будет неглубоким. Память. Они все врезаются в память, сколько бы не пила, сколько бы не скрывалась в сизом дыму эльфийского корня, гномской дряни, тевинтерской пыльцы.
Они все - память. Галька и битое стекло, будто рядом на мель выбросило потерпевший крушение антиванский торговый.
Галька и стекло. Кем станет эта рогатая? Чем станет память о ней?

Табрис запрещала себе многое. Думать, что она может чувствовать что-то к кому-то - тем более. Чувствовать - это когда горячие широкие губы проходятся поцелуям; чувствовать - это когда влажный широкий язык полосой по коже, до мурашек. Когда пальцы, грубые, шершавые, по натянутым парусам меж рей-рёбер.
Вздох-всхлип, когда живот приходится втянуть, когда бёдра сводит, а столешница становится чуть влажнее, чем могла бы, ведь с волос уже не капает.

Кем станет эта наёмница? Памятью. Хочется - не горькой. пусть - крепкой, как гномский эль, пусть. Но только памятью.
- Тринадцать. Я слишком трезвая... пока что. - Делает скидку интонацией воровка, опуская взгляд. Это внове - смотреть сверху вниз. Хотя оплаченные девочки были изобретательны...

"Однажды я купила ночь с мужчиной. Не за тем, чтобы чувствовать его. Взяла самого крепкого. Предупредила и оговорила всё. И била кулаками, пока не разревелась. И всё равно - ненависть не прошла. Возможно, мне нужно было найти именно тех мужчин. Половину из которых давно убила. И опять убить."
Воспоминания лезут в голову непрошенными.
Ворами. Взломщиками.
Табрис почти рычит песчаной лисой, встряхивая головой, отгоняя их. Получается. Не может не получиться, когда тебя в этот момент, распаленную донага, улещивают, ласкают, нежат. Так, как это могут лишь женщины. Так, как сама эльфийка и не научилась.
Ласка её, даже самая продажная, даже за собственную шкуру - резка, как визг оборвавшейся струны.

Рыжая смотрит вниз жадно-счастливо, следит за движениями Шокракар, расслабленно выдыхает и вдыхает всё громче. В лёгких то исколото болит, то от воздуха задохнуться можно.
"А она ведь не играется." - Странное осознание. Воровка даже на миг хочет всё прервать, чтобы зацепить пальцами крутой подбородок, заставить смотреть в глаза, понять, как так можно - до конца поддаваться удовольствию. Вот этому - от нее. Ублажать отребье воровское.

- Ты... невероятная. - Да, эльфийка знает и такие сложные слова. Может всхлипнуть-выплюнуть подобное. А после податься вперед, сдерживаясь, чтобы не свести бёдра - нежно и горячо, влажно, слишком хорошо делает страшная воительница. Слишком нежно, лучше, чем Табрис заслуживает.
И эльфийка опускает ноги, ведет правой по бедру и пояснице тал-васготки, узкой маленькой стопой надавливая, заставляя прижиматься лицом теснее.
Пальцы её, вместо того, чтобы сжимать край столешницы до выбеленных костяшек, тревожно и в ритм щекочут чужие волосы, оглаживают огромные рога.
Эльфийка хрипит стонами уже через несколько минут, но ей мало.
Наркотика всегда мало.
Потом будет ломка.
Но ломка будет потом. После. Когда уже не важно.

- Подожди. - Тянет серокожую за основания рогов. - Тебе неудобно и я хочу немного... не спешить. Иначе сказка кончится. - Эльфийка уже с глазами дурными. И все черты её заострились, соски стали не больше косточек дикой вишни, а колени почти не держат. Но воровка капризничает, перед самой собой - тоже.
- Пошли к кровати. - И это, если послушается негаданная любовница, будет даже лучше: когда огромная сила слушается мелкой наглости. Когда не насилие порождает стоны.
Табрис сама не заметила, что искусала губы - те ноют и дергает болью. Но эльфийка кривит их в улыбке и облизывает жадно.
- Так ты мало меня касаешься. Я хочу больше. Пойдем.

Отредактировано Каллиан Табрис (2019-11-27 21:20:12)

+1

22

Поцелуи - как глоткИ. Долгие, жадные, тянущие, вязкие. Губы - к губам, тем, с которых прозрачными ниточками сочится солоноватый мёд прямо на язык - терпко, пряно. Долго-долго тал-васготка вытягивает из Табрис влагу и стоны, но маленькие тёплые ладони за рога оттягивают Шокракар от разведённых бедёр, и от них к её блестящим губам провисающим мостиком протягивается тончайшая ниточка, оборвалась, опала. Нос и рассечённый подбородок женщины испачканы и мокры, губы - приоткрыты, ошпаряют драконьим дыханием, а в глазах - бесконечное внимание и предложение себя. 

  Она могла бы не прислушиваться к словам рыжей. Могла бы сделать с ней всё, что взбрело бы в голову. Но насилие - удел слабых или испуганных, тех, кому надо утверждаться. А себе Шокракар давно уже собственную валидность доказала. 

  Сила - в контроле. Но в контроле над собой. И сейчас, игнорируя шёпоток паранойи и расслабляясь с в общем-то незнакомкой, Шокракар чувствует, что она сильная. Такая сильная, что на плечах может вынести тяжесть небосвода, что одной рукой она способна воротить горы, а другой сменить русла рек. Потому что сила - она спокойна и уверена в себе. Сила великодушна. Сила не боится. 

"Если тебя убьют, ты оставишь Вало-Кас уязвимыми."

  Большой выразительный рот Шокракар растягивается в улыбке. Она не оставит Вало-Кас. Но и от себя не откажется. Её улыбку можно было бы назвать уродливой, если бы не что-то доброе в глазах.
  Силой можно делиться. Можно дать этим тонким рукам власть над большим телом, позволить Табрис ощутить над ситуацией контроль, чтобы она смогла расслабиться. Потому что неужели не страшно отдаваться в руки такому чудовищу, как Шокракар?

- Сказка будет длиться столько, сколько тебе захочется, - широкие тёплые ладони накрыли ягодицы и мягко потянули на себя, но серокожая вставать и выпрямляться не торопилась. Тёрлась вытесанной в тёплом камне мордой о плоский живот, глубоко-глубоко дышала запахом кожи и ловила малейший отклик худощавого тела на свои ласки - и не было ощущения лучше, чем это. Ведь Табрис любовницей оказалась благодарной. Её тело отзывалось несдержанно, откровенно, честно, и именно в этом крылся для Шокры сокровенный смысл. 

Чтобы её хотели. Её. И хотели. Желали для себя, на себе, в себе, у себя. 

 Шокракар всё-таки выпрямилась. Храня развязную улыбку на губах, отняла одну руку от Табрис и неосторожно стянула с себя повязку, стягивающую торс, и большие груди с крупными тёмно-серыми ореолами сосцов, дрогнули, освобождённые из тесного плена. Штаны, обтягивающие сильные бёдра второй кожей, она тоже стянула, будто змея, выбирающаяся из старой шкуры, и бросила их лежать на полу. Широкие покатые плечи, поджарый живот, V-образно сужающийся до сокрытого совсем белым жёстким волосом лобка, и везде на сером полотне кожи - шрамы, шрамы, шрамы. Ожоги, рваные укусы, следы чьих-то когтей, и более аккуратные росчерки, словно продуманная наперёд клинопись, складывающаяся в слова на неизвестном Табрис языке. Они плотно обтягивали перекатывающиеся бугры мускул, но красоты её форм не портили - и Шокракар это хорошо знала. 

 Она прижала рыжую к твёрдому торсу с большими мягкими грудями и подсадила к себе на талию, позволяя ногами обвить бёдра. Путь от стола до кровати - четыре неполных шага, но сердце успело отбить чечётку, пока Шокракар, самозабвенно целуясь с остроухой красавицей, несла её на своё ложе. И прижимала к груди - тесно-тесно, коленом забираясь на застиранные простыни и шерстяное одеяло, и опуская на них свою лёгкую ношу. 

Табрис лежала на кровати в красном ореоле раскиданных по подушке волос, 

"кровь, это кровь, которую ты прольёшь, когда будешь хрипеть с перерезанным горлом"

а Шокракар нависала над ней, завороженно смотрела на простёртое перед ней тело. Смотрела глазами и руками, ведя ладонями по оливковой коже, изучая с прилежанием отличницы и почему-то - всё равно с трудом верила в происходящее. 
  Нет, никогда Шокракар так не хотела мужского тела. Только женщины. Вот такие - просящие ещё, дрожащие от её прикосновений, истеающие влагой, излучающие тепло, зовущие туманным взглядом. Каллиан доверчиво разводила в стороны колени, открываясь перед огромной потрошительницей, показывая ей самый уязвимый и чувствительный уголок своего многострадального тела,

"это кровоточащая открытая рана"

и от этого в голове Шокракар словно колокол гудел, сладко щемило в груди и до болезненного напряжения поджималось в промежности. Эта маленькая доверила ей себя, и Шокракар, касаясь его большими твёрдыми ладонями, боялась повредить. И хотя мало кто имел столько контроля над собственными мускулами, в прикосновениях потрошительницы трепетность была удвоена. 

"завтра утром ты уже не проснёшься"

  Её пальцы были придирчиво внимательны. Они отыскивали на теле Табрис самые чувствительные места, чтобы вознаградить их ворохом трепетных ощущений. Чуть шершавые ладони заскользили по светлой коже, трепетно исследуя изгибы желанной преступницы, сминая, щекоча, дразнясь. Шокракар была так взвинчена и возбуждёна, поэтому с восхитительной педантичностью делала всё, чтобы передать эти заразительные чувства своей партнёрше. И притянула на себя, усаживая на своё бедро, чтобы Табрис могла влажным промежутком между ног о него тереться. 

- Тринадцать... несчастливое число, - бархатисто прошептала она, весёло-шальным и пьяным от похоти взглядом цепляя взгляд эльфийки. Нежная лапа скользнула на комочке соска, венчающем небольшую грудь, поднялась к подбородку рыженькой, большим пальцем коснувшись покрасневших губ. - ... Сбавим до двенадцати с половиной... или третью? А, демон, не соображаю уже... 

+2

23

Шокракар слушается её. Медленно, как огромным корабль сменяет курс, слушается. И у рыжей перехватывает дыхание от восторга этой маленькой, никому не известной победы. Не диктовать условия с ножом у горла, не швырять серебро за то, чтобы купить краденой нежности, не изгваздывать себя унижением мольбы: попросить и получить желаемое.
Действительно - желаемое.

Когда жизнь твоя не ценнее медного гроша, еще и кривая, ущербная, слежавшаяся в прозелень больного окружения; когда каждый переулок дарит звериный оскал неудачи, а доверие драгоценнее чем вся сокровищница Наместника; когда добро уже даже не валюта, потому что нечем на такое крыть; когда...
"Да, Кали, признай, ты забыла - как это... жить," - шепчет внутренний голос. И эльфийка мысленно соглашается.

Руками и взглядом воровка следит за оголяющимся телом, подумать только!, коситки. Огромной, рогатой, такой страшной, наверное, в броне. Такой страшной, когда обезображена кровью. А снять с неё тряпки, распустить тесную повязку, сдерживающую ещё высокую крупную грудь и окжется, что это женщина. Крепче многих мужчин, сложенная, как орлейская статуя, не стыдящаяся себя и своих желаний.
Женщина.
Каллиан никогда не видела белых волосков по телу, не видела и такую россыпь шрамов и отметин по живому телу - с такой кучей только мертвецы в Клоаке встречались, но на тебе - смотри, трогай, ощущай.
Табрис дважды просить не надо - она касается губами и ладонями плотной кожи. Наверное, Шокракар и осязает эти прикосновения не так, а потому воровка не стесняется касаться сильнее - по этой коже не будет засосов и отметин дурной страсти. Не будет. Только эльфийка будет чуточку более настойчива в желании касаться. И в желаниях остальных.

Наверное, Шокракар могла бы её так не до постели - по всему Киркволлу пронести, сильная, руки едва напряглись. Упав на кровать, Табрис неслышно смеется, открывая рот, чтобы через миг прихватить чужой палец красными губами; ещё через, казалось бы, мгновением, оказаться отирающейся о бедро рогатой, лицом к лицу с ней.
Кто бы мог подумать, что путешествие через кунарийский гальюн и канавы залива приведет в постель к тал-васготке.
- Двенадцать. Так и быть. С половиной. Но ты больше ни слова не произнесешь о деньгах. - Склоняя голову и опускаясь так, что теперь лишь коленная чашечка серокожей упирается воровке в промежность, Табрис медленно, с удовольствием, расцеловывает-играется с сосками своей спасительницы и, как теперь договорились, клиентки. Пальцами оплетая шею воительницы, слегка дергая за прядки волос, Каллиан смеется. Смеется, чувствуя как тянет и ноет внизу живота из-за прерванного наслаждения. Но это тоже пьянит.

У Табрис получается - получается дальше отключить голову: допустить на время тот факт, что рогатая её не обманет, ну, не в постели, хотя бы, а значит можно разжать стальные тиски обычно напряженной спины, значит можно просто дуреть от прикосновений и ласк, в ответ рвано и дерзко проходясь взаимным подобием нежности и страсти. Так просто - прочувствовать, если перестать допускать мысль, что и здесь ждет лишь обман. Это она - воровка. И если захочет потом - оставит рогатую без карт и всех денег. Но... смотрит в дурные, шалые, с поволокой уже, глаза Шокракар, и не хочет.
Пусть всё будет честно. Открыто. Нагим и пьянящим.
Будто не было грёбаных денеримских свадеб и киркволлских похорон, орлейских банкетов и марчанского насилия. Будто ничего не было. На сегодня. На сейчас. Пока дрянной эль не осел послевкусием на языке - на языке лишь вкус чужой кожи. Пока руки сжимают чужое тело. Пока стоны становятся выше, мешаясь со всхлипами.
Пока по телу не прокатится спазматическое наслаждение, так, что простыни будут влажными.
Пока не захочется обмякнуть, постанывая и потягиваясь от удовольствия. Укусить игриво в шею, в неё же и утыкаясь, вновь смыкая кольца узких ладоней на основании чужих рогов. Только бы не прогоняла. Не спешила вставать, говорить что-то, искать деньги, только бы дала так полежать, наслаждаясь мягким усталым покоем с отдышкой после безумного забега за своей чувственностью.

Табрис не хочется говорить, она лишь губами устало щекочет кожу меж терпко пахнущих ключиц Шокракар: "спасибо", невидимыми рунами.

+1

24

Несмотря на всю свою ненависть к Кун, Шокракар всё-таки во многом ещё мыслила как кунари. В том, например, это было заметно, как коллективное она ставила превыше личностного, а потому почти каждый свой день наёмница жила ради Вало-Кас, и почти каждое её действие было тоже - на благо Вало-Кас или отдельных серокожих. И если остановиться и подумать мгновение, то можно было бы понять, что у Шокракар своего личного очень мало. Возможно, именно поэтому сейчас рыжая Табрис получила в ответ на свои ласки такую пылкую отдачу: большие ладони серыми крыльями вспорхнули к веснушчатому лицу; Шокракар взапой целовала полуприкрытые трепещущие рыжими ресницами веки, касалась кончиком носа виска с налипшей прядкой рыжих волос, отмечала поцелуями острые грани скул, шумно вдыхала тёплый девичий запах за острым ухом, а потом снова увлажняла губы - своими, долго, тягуче, жадно. Серая воительница так привыкла причинять предсмертную боль, обиды разной степени тяжести, вызывать упрёк в чужом взгляде и заставлять людей хмуриться, что, в постели, наверное, слишком уж старалась, потому что совсем редко на жуткую потрошительницу реагировали вот так - смехом, улыбками и стонами удовольствия. 

  "улыбка - ложь и приманка. помнишь, как тебе улыбалась та симпатичная эльфийка, и как потом пыталась прирезать тебя в своей спальне?"

  Но Шокракар улыбнулась в ответ на слова рыженькой, и запрокинула рогатую голову, прикрыв тяжёлыми веками прозрачные серые глаза. Ветви её рук оплели худощавое тело эльфийки, чтобы под ладонями по-птичьи тонкие рёбра ходили ходуном, чтобы пальцами можно было скользить по позвонкам сверху вниз, вкрадчивой пальпацией разминая, массируя, расслабляя и поглаживая редкие росчерки шрамов на острых плечах. И хотя Табрис показала себя компетентной и самостоятельной - попросту ровней - потрошительница всё равно ничего не могла поделать с мыслью, что эту девчонку она могла бы сгрести двумя ладонями и спрятать у себя за пазухой, где-нибудь под сердцем, словно украденный пятак.

  Чужие поцелуи были так непривычны и приятны, что Шокракар, тяжело дыша, кое-как сфокусировала взгляд на своей негаданной любовнице и поманила к себе пальцем, заваливаясь назад:

- Дай мне почувствовать тебя. По-настоящему, - и вместо того, чтобы объясниться, потрошительница положила тяжёлые ладони на бёдра своей подруги, и, согнув одну ногу в колене, потянула обратно к себе, пока Табрис влажной своей промежностью не уселась прямо между бедер серокожей. В то же мгновение трескучую тишину комнаты покрыло бархатом тихого стона, мягкого, словно шелест змеиной чешуи по нагретому камню. "Поцелуй" их увлажнённых губ заставил потрошительницу закусить рваную губу и напрячься всем телом, а шальной взгляд блуждал по субтильным изгибам и формам рыжей эльфийки, которой была предоставлена свобода двигаться, как ей заблагорассудится, пока полулежащая Шокракар тянула к ней свои руки, ладонями накрывая маленькую грудь. 

  Ей было бесконечно хорошо и уютно. Каждое движение навстречу Табрис ознаменовывалось новой незначительной на вид победой над собственным прошлым, и от этого удовольствие отдавало торжеством". У воспоминаний нет над ней власти. Она владеет собой и не причинит этой девушке вреда и боли.
  Сегодня - только мимолётная нежность, не украденная, а обменянная по-честному, без уловок и обмана.

  Внутренний мерзкий голосок замолк, и Шокракар думала, что победила.
    Этой ночью в этой комнате никому не будет больно.

+1

25

Табрис, изголодавшаяся по доброму слову, благим намерениям, ласкам и смеху, не купленными за её же (ворованные) деньги, Табрис... чувствовала себя сейчас мертвой и святой, как Андрасте: потому что живым вечно что-то болит и вечно всё не так. А воровке было так хорошо, что это было не реальностью - ошалевшим сном, дурью, на которую горазд мозг, если передышать и перекурить сушеного эльфийского корня.
Вот тебе тело, вот тебе ласки, вот тебе шепотки и стоны, вот тебе осязаемое великолепие секса. Каким он должен быть. Каким он должен был быть у тебя, рыжая неудачница, всегда. Без страха, без боли, без опасений, что сейчас тебя разорвут на части, без опасений, что собственного тела не хватит, чтобы заплатить за тот проступок...
Сколько раз она так платила?
Ненавидела, прогибалась, прятала зубы и покорно смотрела в лица, что сливались в одно, чудовищное.
Сколько раз она слышала стоны и крики насилуемых? Тех, кому не могла помочь или тех, к кому на помощь приходила слишком поздно.
В самый важный день - не успела и потеряла кузину. Та ещё была жива, но погасла. И вряд ли разгорелась вновь. Это нельзя пережить и остаться целой. Табрис - не осталась. То, что от неё есть - уже не годится на добрую и счастливую жизнь. Да дело даже не в насилии, не только в нём. Просто этот мир не хочет видеть живых и счастливых эльфов.
Придется выколоть миру глаза.
Не сейчас, так позже.
Не сейчас...

Сейчас, когда голос сел до хрипа, а от жадного удовольствия, превращающего тела в горячий шёлк, натурально можно сдуреть, эльфийка всхлипывает, давясь стонами. Чувствует, как сводит бедра, аж до коленей прошибая судорогой. Обмякает, ещё дрожа, ложится на серокожую, жадно обвивая руками, ногами, лениво уже отираясь о бедро тал-васготки.
Эта женщина позволила пойти поверить полностью, что мир не только чёрный в мелкую пеструю крапинку, а чуть лучше того дерьма, что обычно складывается в дни и года.
Даже если дело вновь было в торге и шкурном интересе. Теперь было хорошо. Очень хорошо. И даже исцеленный магией порез не раскрылся и не кровил.

Отпускало возбуждением. Накатывало ленивое и сонное желание расслабленно утихнуть, ощутить мягкое прикосновение чистейших простыней и теплого тяжелого одеяла и рук, вот этих, больших, поверх.
Мир стал бы лучше, если бы эти твари из подворотен, ставшие теми, кем стали, чувствовали ласковые прикосновения. Взаправду.

Но вокруг был "Висельник" и вряд ли Шокракар собиралась носиться со своей случайной знакомицей. Но эльфийка лежала, не собираясь первой покидать постель. Хотя придется. Всегда приходилось. Когда время заканчивалось или когда долг оказывался уплачен. Сейчас? Сейчас это было мало похоже на привычный секс, но обольщаться не приходилось. Только немножко надеяться, что прогонит серая её не сразу.

+1

26

Тревожная паранойя, не отпускавшая Шокракар вот уже несколько дней, наконец смиренно отступила в тень её подсознания. Исчезли фантомные силуэты шпионов Бен-Хазрат, которые чудились потрошительнице на грани периферийного зрения; рассеялись кинжалы, занесённые вражеской рукой из-за угла и тяжесть шпионского взгляда уже не сверлила широкую спину. Внешний мир вообще исчез, и комнатушка "Висельника", конечно же висела где-то в чёрной пустоте, которой была вселенная, и в её центре  — жадные серые губы на полотне веснушчатой кожи,  спутанные ветви рук, раскиданный по подушке рыжий войлок волос, солоноватый привкус возбуждённой женщины на языке и янтарный взгляд с поволокой — пьяный и почти счастливый.

  Табрис — не взмокшая от грязных вод крыса из подворотни с ворованными бумагами.
  Табрис цвета мёда, карамели и красного дерева. Где-то в другом мире она много и открыто смеётся, обнажая белые зубы — не в оскале, щурится, когда её целуют в лоб, встречает утро в собственном доме, в своей постели, пока восточное солнце через окно золотит её пластами тёплого света. Что-то подсказывает Шокракар, что в этой картине нет и капли действительности, и в порыве удовольствия она думает, что желает этой не-знакомой эльфийке чего-то такого. Она думает, что хочет дать ей больше двенадцати золотых. Она уже почти думает, что серокожим и эльфам нужно объединяться, соединяться, а потом...

  Оргазм настиг Шокракар до стыдного быстро, почти сразу, как её вагины коснулись ловкие воровские пальцы — но в этом смысле потрошительница всегда была слаба. Гиперчувствительность её была скорее из ряда психологии, факт оставался фактом — самая простая и безыскусная женская ласка делала из железного лидера Вало-Кас плавленный металл. Зажмурилась, напряглась всем телом, от чего под серой кожей отчётливей проступил каждый мускул и судорожно в голос простонала, ощущая, как опаляющий нервные окончания взрыв белой вспышкой расходится в паху, груди и в центре лба.

  Несмотря на опьянение, Шокракар запомнила каждое мгновение, впитала каждое ощущение, со скупостью старого скряги запечатлевая их в своей памяти — слишком уж редкими они были. И как потом, когда они лежали вдвоём, чуть взмокшие, и потрошительница лениво покусывала кончики тонких эльфийских пальцев и целовала руки с блаженной улыбкой на припухших губах. И как дышала чистым запахом Табрис, мордой уткнувшись в манящий изгиб, где шея переходит в острое плечо. Расслабленная, умиротворённая, Шокракар лежала на спине, прижимала к себе Табрис тесно-тесно, и туманно-серым взглядом смотрела куда-то в потолок. В уголках её большого рта таилась улыбка, и хотя сон уже подкатывал к ней мягкими волнами, она не хотела засыпать сразу после. Вдруг эта рыжая сбежать удумает?

— Табрис. Таб-рис, — тихий, чуть надорванный голос на длинном выдохе. Одной рукой Шокракар обвивает тщедушные эльфийские плечи, второй лениво поглаживает её покатое бедро. — Ты просто потрясная.

  Наверное, Табрис понятия не имела, насколько много значила для Шокракар одна такая ночь. Потому что прямо сейчас будь у них за дверью хоть целый взвод Бен-Хазрат, потрошительница и пальцем не стала бы шевелить, разве что нахер послала — лишь бы не спугнуть редкий момент полного покоя.

+1

27

Табрис оставалось только лежать и не рыпаться, наслаждаясь этими редкими моментами удовольствия, когда ничего не страшно. Вот сейчас не страшно. И не больно. И хорошо.
Сон подкрался тихо, убаюкивающе. В кои-то веки, Тень была мирной - её отголоски дарили какой-то невзрачный бред в тенях венадаля. Кажется, это было детство. То самое - пахнущее краденными пирожками и стертой кровью на ладонях. Морем.
Море было в Денериме. Море оказалось в Киркволле.
Два разных моря. Два разных города. Одна судьба - воровка. Воровкой она была ещё глупым щенявым лисёнком, воровкой заматерела и стала - пустынной лисой. Ушастая, мелкая, бесполезная - с такой каши не сварить, зато сунет длинный нос в любую нору.

Сон перекатывал из мирного бреда во что-то резкое и вдруг оборвался: чуткость нечистой на руку твари, спинной мозг, срабатывающий раньше основного, рефлексы шуганого зверя: не открывая глаза и не сбиваясь сильно с дыхания мерного, воровка проснулась и прислушалась, стараясь лежать так же расслабленно рядом с мелко подрагивающей, видимо, снилось рогатой что-то активное, нервное, любовницей.
Многие дураки, вскакивающие с постели сразу, погибали из-за арбалетного болта или кинжала в горло. Или десятка клинков в брюхо - в зависимости от количества уродов в одной комнате.
Поэтому Табрис не спешила уведомить свою беду о том, что эльфийка уже в курсе.
Но в комнате больше никого не было.
Не было никого, кроме Шокракар. И та... проснулась, кажется.

И, почему-то, остекленевший взгляд тал-васготки напугал до усрачки. Потому что такими глазами смотрела смерть - не чужая - собственная. Такими глазами сама Табрис смотрела однажды. На дюжину ублюдков в кровавом особняке.
...рыжая была далека от того, чтобы не доверять инстинктам: вор без чуйки - мёртвый вор.

И вот сейчас всё вопило о том, что если Каллиан что-то не придумает - она труп.
И эльфийка резво скатилась с кровати, не пискнув даже, когда спиной приложилась на сапоги рогатой, прежде чем заползти под кровать.

+1

28

Накрыв не ответившую Табрис тяжёлой горячей ладонью, Шокракар тоже позволила дрёме уволочь её в Тень. Сегодняшняя ночь была первой за долгое время, когда потрошительница засыпала не прислушиваясь к звукам за дверью, не перемалывая в голове нерешённые проблемы, не пряча под подушку нож. Она была довольна собой, и когда загнанная в уголки подсознания паранойя напоследок шепнула мерзкое "она убьёт тебя во сне", Шокракар не обратила внимания. Она решила, что, может, когда-нибудь сумеет сбросить себя ярмо дерьмового наследия, которым клеймил её Кун. Что сила её воли может перебороть старые раны. Что когда-нибудь душевный покой и гармония перестанут казаться роскошью. 
  Улыбаясь, Шокракар полусонно поцеловала Табрис в рыжую макушку и, наконец, уснула. 

***
  Какой-то умник сказал, что сон разума рождает чудовищ. В иной момент Шокракар могла бы поправить, что сон разума чудовищ не рождает, он их будит. Сила её воли и крепость духа были оковами, которые держали её внутренних монстров на привязи да с поджатыми хвостами. Но Шокракар была так истощена последними днями, что сон её оказался особенно крепок и глубок - чёрный, как глубинные впадины Амарантайна. Она видела сны. Видела покорную тень старого друга Ашкаари, пустой взгляд которого не выражал ничего, когда надзиратель заставлял его часы напролёт зачитывать юной Шокракар пассажи из Тома Кослуна. 
  Слышала стоны и скрежет зубов виддат-басов, тихо горевших в запалённом юной бунтаркой пожаре.  
  Видела безразличие на лице Таашата, который отправлял своих собственных наёмников на смерть во имя Кун.   
  Силуэты шпионов из подворотни, кинжалы придателей над спиной... они никогда не оставят её. Сколько бы Шокракар не боролась, сколько бы не убегала, для Кун она оставалась безумной террористкой, за чью голову Триумвират  всегда с радостью омоет милостями любого смельчака.  Ей не будет покоя, ни сейчас, ни позже. Даже в глубокой старости ей придётся приглядываться - не затесался ли в Вало-Кас очередной Хиссрад; не прячется ли в толпе прохожих очередной Таллис; не притворяется ли ласковой любовницей ещё одна кунари...

  Шокракар хмурилась и изредка стонала во сне, беспокойно ворочаясь с боку на бок. Дыхание её сбилось, а потом она ощутила рядом живое шевеление. Когда потрошительница раскрыла глаза, она не узнала места в котором находится - мысленно она всё ещё была там, в виддатлоках Кунандара. А потом она увидела незнакомую рыжую эльфийку рядом с собой, и страх, державший её сердце в ледяном кулаке, стиснул его с новой силой. Страх шёл за руку с гневом, а гнев проистекал из ненависти. Руки Шокракар ожили сами собой, но схватили лишь воздух - рыжая эльфийка вдруг ловко вскочила с кровати, в попытке запоздало спрятаться, забившись под неё. 

- Сука! - взрычала Шокракар вскакивая с постели взъерошенная, с тем жутким неосмысленным взглядом, какой бывает у сомнамбул, и руки её, вздувшиеся венами и мускулами, подхватили кровать за край и оторвали от пола так, словно она ничего не весила. - Думаешь, ты станешь той, кто принесёт мою голову Триумвирату?!
  Кровать с грохотом улетела в сторону, врезавшись в дверь и превратившись в баррикаду, а Шокракар, словно рогатая демоница, уже полыхала потрошительской яростью, и воздух вокруг неё дрожал красным маревом. 

- Неужели тебе не сказали, сколько твоих коллег полегло в попытке меня убить?! Знаешь, что я делаю с кунари? Я разберу тебя на суставы голыми руками, кунарийская шлюха! - голос женщины изменился, приобретя рычащие драконьи ноты, а сама она серой молнией метнулась к пытающейся ускользнуть от неё эльфийке, и схватив нечеловечески сильной хваткой, швырнула вслед за кроватью. Пышущая осязаемыми болью и страданиями, от которых кожу жгло так, словно её сдирали, Шокракар приближалась к рыжей, глядя на неё в упор, когда воспоминания о прошедшей ночи начали возвращаться, а реальность наконец стала проясняться. - Неужели ты... ты...

  Шокракар замерла, глупо моргая прояснившимися глазами, в которых появилась тень понимания. Оглянулась по сторонам, распознавая номер "Висельника". Потрошительская аура ослабела, стала редеть и оседать. Шокракар посмотрела на собственные руки, а потом снова - на обнажённую эльфийку - уже совсем трезво, но с ужасом от осознания произошедшего. 
- Табрис... 

+1

29

Ужас не дает мыслить связно, глушит всякие мысли, оставляя лишь короткие и рубленные связки причин и действий. Реакций на угрозу. Инстинкты - звериное нутро. То, что поможет выжить.
Табрис не человек и не эльф сейчас. Она - зверь, спасающийся от другого зверя. Очень хочется жить. Будь эльфийка сейчас способна мыслить, возможно, она бы поступала иначе. Пыталась заговорить с рогатым чудовищем. Но проснувшаяся в ужасе рыжая может только пытаться не сдохнуть.
Кровать трещит, поднимается, летит в сторону.
Пыль, поднятая в воздух, какой-то мелкий мусор, сама Каллиан, вскочившая, чтобы прянуть от ужаса - не успевает уклониться. Лапищи ревущей о смерти Шокракар догоняют её.
Краткий полет, удар.
Больно! Так больно, что нечем дышать. Но стукнувшаяся ребрами, боком о край кровати воровка, скребет ногтями по полу, вставая на колени, откашливаясь, пятится в сторону. Взгляд её мечется по комнате, руки находят длинную щепу - скол ножки кровати. Его можно вогнать потрошительнице под ребро или под язык. Или выколоть глаз.
Табрис уже не боится. Она утонула в ужасе. Остались только глубинные порывы защищаться.
Потому что другой жизни, даже такой же дерьмовой, никакие эльфийские и людские боги ей не дадут. Никакой сраный принц на белом мерине не довезет в грёбанную сказку. И никакое золото не перекроет тебя щитом от могилы.
А вот она смерть - в безумии сошедшей с ума любовницы.

Шокракар запинается, не дойдя до эльфийки два шага. Сгруппировавшаяся, похожая на крысу в углу, эльфийка смотрит на неё исподлобья.
Понимание приходит медленными толчками крови по венам у виска.
Понимание ничего не значит. Никто не заплатит эльфийке за ужас и боль.
- Отойди. - Её пересохший охрипший голос дрожит. Сжатая на длинной щепе ладонь - обратный хват, как будто на кинжале, упор на ноги и кончики пальцев свободной правой руки. Взгляд холодный, темный, глаза - сплошные колодцы черноты зрачков.

Табрис осторожно сдвигается ещё в сторону, взгляд её пытается нащупать среди хаоса свои деньги. Свои вещи. Ей нужно отсюда уходить. Уходить немедленно, потому что когда боль в боку станет привычной, а ужас перестанет перекрывать остальные эмоции... жить эльфийке уже не захочется. И она не сможет себя защитить, если потрошительницу снова перемкнет.
Перекошенное от ужаса лицо остроухой дрожит - губы и подбородок. Каллиан готова разреветься, как напуганный ребенок.
Ей опять сделали больно.
Никому нельзя доверять. Ни с кем нельзя закрывать глаза.
Всё - убивает.
- Отойди, Шокракар. - "Мне страшно."

+1

30

Тихий номер "Висельника" исчез, исчезла уютная кровать, исчез стол и старая ширма, за которой ещё стоял таз с остывшей водой. Ничего вокруг - только холодный ветер, от которого дрожь взялась за кости трясти, а серую кожу стянуло зябкими мурашками, да чёрная-чёрная пустота. Глядя на эльфийку широко раскрытыми глазами, с которых спала мутная пелена, Шокракар сделала к ней шаг, успокаивающе протянув ладонь:

- Табрис, я не хотела. Это был сон, я не... 

  Осеклась.
  Напоролась на взгляд, что внушал в бесконечность больше страха, чем щепка, которой рыжая собиралась защищаться. Потому что чёрная пустота была и в глазах Табрис. Эта пустота приговаривала потрошительницу к пожизненному одиночеству. Не видеть ей своего, личного счастья. Только работа, борьба с Кун и домашние животные как жалкая замена кому-то близкому, кого у Шокракар никогда не будет. 

  Шокракар молчала, глядя на выставленный в её сторону шип, и не знала, что ей сказать. Каждое слово - как валун, брошенный в воду: только гладь баламутит и грузом оседает на дне. Она всё ещё приходила в себя, и лицо рыжей эльфийки было ею узнано, вот только ничерта из пережитого ими кайфа серая осознать уже не могла. Единственное, что чувствовала потрошительница - это как ложится на её сильные плечи гора из окончательного понимания. 

  Борьба - иллюзия. Прилив начинается и заканчивается, но море - неизменно. А что не убивает нас, то делает нас калеками.   
  Торжествующий голос паранойи смеялся и звенел где-то в подсознании. Ты думала, достаточно от кунари сбежать, дурында? А от самой себя сбежать слабо? 

  Голая, немая, окаменевшая, словно надгробная статуя самой себя, потрошительница тяжело сдвинулась с места и бесшумно приблизилась к двери, освободив её от поваленной кровати, превратившейся в баррикаду. Ей всё ещё хотелось настигнуть Табрис, сватить в охапку, гладить по волосам, целовать в лицо и умасливать, уговаривать, что всё это - ошибка, да только ошибки никакой не было. Дальше - движения только механические: дойти до стола, чтобы достать спрятанный в закиданной доспехами и одеждой торбе кошелёк. В нём - гораздо больше пятнадцати золотых, всё, что Шокракар отложила для себя на Волноцвет. Положить кошель на край столешницы, откуда Табрис сможет взять его. А потом - сесть на сдвинутый в сторону стул, упираясь локтями в голые колени и одну ладонь прижать ко лбу, чтобы скрыть замучавший помрачневшее лицо тик. 

  Возможно, золото лучше слов, которые просто ветер. Золото Шокракар - это поставленная на кон жизнь, её и двуручников. Золото Шокракар - это отданное ею время, материализовавшееся в металл. Золото Шокракар - это её не высказанное "мне жаль", застрявшее в  горле жирным комом "прости". 

+1


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Малый архив » 50 оттенков серого [3 Волноцвета, 9:39]