НОВОСТИ


Апрель расправляет
Грифоновы крылья
Полёт будет долгим

Рейтинг: 18+


Вниз

Dragon Age: We are one

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Пыльная быль » Идти на свет [24 Царепутя, 9:31 ВД]


Идти на свет [24 Царепутя, 9:31 ВД]

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

https://i.ibb.co/rQp8Kct/image.jpg

Идти на свет [24 Царепутя, 9:31 ВД]

Время суток и погода: по-подземному неопределенно, сумрачно и тошно
Место: Глубинные тропы под территорией Вольной Марки
Участники: Андерс, Мариан Хоук
Аннотация: никто не обещал, что в экспедиции будет просто. Никто не предупреждал заранее, что братья — и старшие, и младшие — обеспечат столько невеселых сюрпризов и забот.
Они нашли желаемое, но их ряды поредели, и теперь остается только вернуться обратно.

+1

2

Кое-что они выяснили очень скоро – на Глубинных тропах притуплялось ощущение времени.

К этому оказался восприимчив даже Варрик, над которым великий «Камень» должен был вроде как смилостивиться; он жаловался на то, что уже давно перестал понимать, когда там день, когда ночь и вообще, он же не раз им говорил, что считает своих предков чокнутыми. Мариан была с ним солидарна.
Этой ночью была ее очередь караулить, а кривенькую палатку оккупировали Андерс и Варрик: сидя у костра, Хоук ковыряла охотничьим ножиком по древку посоха, который добыла во время одного из рейдов на запертые хранилища Глубинных троп. Она вырезала руны по памяти – старые охранные символы, которым научил ее отец, такие достаточно напитать магией, чтобы заработали – и доведенные до автоматизма действия в какой-то мере отвлекали ее от горькой и суровой действительности. Старый посох она повредила еще во время битвы с каменной хреновиной и теперь была жуть как рада находке – хоть что-то хорошее среди беспросветного мрака, ну в самом деле.

В темноте, до которой не мог добраться свет костра, что-то тихо зашуршало, но Мариан даже не дернулась на звук. «Да заебало уже» - подумала она вместо этого, подбирая с земли камушек и слепо кидая его туда, откуда доносился шорох. «Что-то» тихо пискнуло и разбежалось топотом крошечных лапок по каменному полу. Надо бы потом разведать окрестности – вдруг получится наловить чего к завтраку. 
За неделю слепых блужданий во тьме подземных коридоров Хоук научилась отличать шебуршание нагов от резвого бега глубинных охотников. Это был недобрый симптом. Еще немного - и они все тут поедут кукухой, сидя без солнца и на наговой диете. В последнее время Хоук перестала чувствовать вкус еды и все чаще заглядывалась на глубинные грибы как на потенциальный источник гастрономического разнообразия.

На самом деле, Мариан была подавлена.

Приятным в этой ситуации было только то, что она понимала и принимала упаднические настроения, которые одолевали ее последние дни. Понимала настолько хорошо, что ей удавалось шутить шутки о бедственности их положения и продолжать идти дальше в надежде, что завтра, ну вот точно завтра они отыщут выход и покинут эти бездушные коридоры только для того, чтобы навеки вечные забыть, блять, к ним дорогу. Хоук обещала, что потом обязательно сходит в церковь и поблагодарит Создателя за то, что он придумал солнышко, чистый воздух, деревья и цветочки – всю ту роскошь наземной жизни, которую презирали вечно царящие здесь тьма и запустение. Варрик был прав: подавляющая часть его сородичей – долбанутые. Как можно всю жизнь прожить в таких условиях было выше понимания Мариан.

Но ни жесткая поверхность постеленных поверх камня спальных мешков, ни вездесущая вонь нажьей шерсти, ни гуляющее по коридорам эхо не мешали спать так, как это делали собственные же мысли.

Мариан пыталась думать о слишком многих вещах - и из-за этого не могла сосредоточиться ни на чем конкретном; тревожное состояние, от которого Хоук все силилась избавиться путем подсчета воображаемых овец, но тщетно. Она собирала мысли как бусы и пыталась нанизать их на нитку, но потом на нее вновь со всей силой наваливалось безрадостное настоящее – «мы потерялись на Глубинных тропах, брат Варрика – мудак, мы все заразимся Скверной и умрем» - и бусины рассыпались, голова тут же пустела. Кто-то сказал бы, что это даже хорошо (меньше думаешь – крепче спишь!), но бойкий ум Мариан слишком привык лихорадочно соображать и принимать решения – вынужденное бездействие и неопределенность же сводили ее с ума.
Была, впрочем, одна четкая мысль, которая никак не покидала ее головы.

«Что я скажу маме, когда вернусь домой?»

Ответственность старшего ребенка, которого с самого детства учат заботиться о младших, не давать их в обиду, воспитывать и оберегать – тот груз, который Хоук носила на своих плечах с тех самых пор, как родились Бетани и Карвер. Она любила их, каждого по-своему: Бетани – за кроткий нрав, засранца Карвера – за храбрость и честность; и за обоих самоотверженная Мариан готова была расшибиться в лепешку, разобрать на камешки самую высокую гору, встать против любого врага, потому что понимала – ближе брата и сестры у нее не будет никого.

Пять дней назад она отдала Карвера Серым Стражам.
Вот уже пять дней как она официально проебалась по всем фронтам в роли ответственной старшей сестры. Молодец, Хоук. Штандарт ферелденской армии тебе в руки.
Мариан на секунду охватила такая тупая и беспричинная злость, что она чуть не порезалась, слишком усердно выводя лезвием на древке защитную руну. Закрыла глаза, взяла паузу. Дождалась штиля в голове, успокоила сердце, выровняла дыхание – и продолжила.
Не думать о грядущем было легко - Мариан привыкла решать проблемы по мере их поступления. Она умела топить очаг отсыревшими дровами, варить кашу из потрошков для пса и выбивать из должников деньги. Ничто из этого, однако, не могло подготовить ее к выживанию на Глубинных тропах.

Несомненный плюс жизни в темноте – у вас невероятно обостряется слух. Процессу самобичевания помешал звук тихих шагов, который Хоук в ином случае и не расслышала бы, а так – пришлось обернуться.
Что-то оставалось неизменным даже на Глубинных тропах. 

- Не спится? Или ощутил близость порождений тьмы и спешишь спасти меня от погибели? – пошутила Хоук. Попыталась. Шутка получилась вялой, но это можно было списать на усталость. - Надеюсь, что все-таки нет.
Она подвинулась на расстеленном плаще, уступая место, и отложила посох с ножом в сторону. Заметив, что костер гаснет, задумчиво поворошила дрова палочкой. Простые действия еще никогда не казались ей такими важными.
Что-то оставалось неизменным даже на Глубинных тропах, да – и даже сейчас Мариан приятно было видеть Андерса. Приятно - и отчего-то тяжело.
Когда их экспедиция только началась, она шутки ради взялась считать случаи, когда Андерс говорил о своей ненависти к Глубинным тропам. К концу первой недели счет был приличный – Мариан было бы совестно за то, что она все-таки зазвала Андерса в это неприятное путешествие, если бы тогда она не верила в благоприятный исход этой затеи.
Зато теперь… Теперь ей было стыдно. По-хорошему, в такой жопе они оказались из-за Бартранда, этого плешивого мудозвона, – прости Варрик – но ведь Андерс был здесь в первую очередь из-за нее. 
«Как и Карвер».
- Знаешь, я тебя так и не поблагодарила. За Карвера. Если бы не ты, все могло бы закончиться намного хуже. Спасибо. – Хоук улыбнулась ему – та малая благодарность, которую она могла предложить, не ударившись в рефлексию о сомнительности принятого решения. – И… извини. Ты, наверное, уже сто раз пожалел о том, что вообще согласился пойти. Даже не пытайся врать, - рассмеялась – это было не так сложно. - Я сама жалею.

+1

3

Соприкосновение с прошлым имело мало приятного: быть знакомым с сутью не значило быть привычным.

Андерсу казалось, что даже у ненависти есть мерило, должно же оно быть — какая-нибудь далеко не призрачная грань, дальше которой лежит только перекручивание одних и тех же мыслей и доводов по кругу; это суждение существовало как концепция, но мало подкреплялось на деле — еще одно подтверждение он получал в течение всех этих дней.
Глубинные тропы оставались поводом для неприязни настолько всеобъемлющей, что не отправиться обратно на поверхность в течение первой недели ему помешало только чувство глубокой ответственности перед Хоук; только тот решительный выбор, который дался ему внезапным порывом и долгой полемикой со Справедливостью вместо здорового сна после. То щемяще-важное воспоминание о ладони Мариан в его руке до сих пор оставалось с ним, но отвращения к фантазии древних гномьих землекопов от этого меньше не становилось.
Наверное, раньше все-таки было проще: когда его не беспокоило ничего, кроме собственного благополучия да сохранности бесценной шкурки сэра Ланселапа, и когда он еще не до конца осознавал, во что именно вляпался. Теперь это обоснованно навевало совсем гнетущие настроения — где-то в Киркволле его дожидалась милая Горжетка, и ей хотелось искренне позавидовать. О своем тесном углу в лечебнице, теперь обзаведшимся очарованием воспоминаний, оставалось только мечтать.
А еще темнота и одиночество смутно напоминали карцер в Кинлохе. Пусть даже там не водилось порождений тьмы и паскудных гномов с коварными замашками, но тягостное ощущение пустоты и тишины было ему хорошо знакомо. Слишком хорошо, чтобы не проложить очевидные параллели.
Об этом Андерс старался не думать. И это было сложнее всего, потому что времени для тоскливых размышлений между скитаниями и скитаниями у них теперь оказалось вдоволь.

Еще до экспедиции Мариан приснился сон; она упоминала его вскользь в тот день, когда они вдруг разрешили все (или почти все) невысказанные вопросы и договорились о грядущем, и сон этот долго не шел у него из головы. Теперь это представлялось в еще более насыщенных тонах мрачного символизма и служило напоминанием, что в реальности все получилось не менее дерьмово, пусть даже и не совсем так: наги до сих пор не попытались никого покормить, Скверной заразились не все, а большая часть бед прилетела им с гадской улыбочки Бартранда и его напористой руки, толкающей дверь. Тот взял и оказался придурком, каких еще поискать; откровенно говоря, Хоук-младший тоже старался соответствовать этому определению изо всех сил, но…
Им не за что было друг друга любить — Карвер, постоянно щерившийся на любые напоминания об отсутствии у него наследственного таланта, не стремился разделить их позицию, и это не нравилось ни Андерсу, ни Справедливости. Но пожелать ему такой судьбы было сложно. В свое время, выбирая между смертью и Орденом, Андерс даже не стал задумываться, и это было и оставалось единственным, что он смог предложить сейчас — единственным, но не лучшим. 
Потом Андерс вспоминал, что на месте Карвера могла быть Мариан. Вспоминал и чувствовал, как что-то мелко скребется за грудной клеткой, царапает и сбивается в комок; предательское облегчение от того, что все сложилось иначе, не являлось ни одним из допустимых открытых чувств.
Он никогда, никогда не сказал бы ей вертевшееся на языке «по крайней мере, хорошо, что это была не ты».

Под землей все делалось иначе — после дней, проведенных в попытках найти верную дорогу или хотя бы какую-нибудь прямую дорогу вообще, не приводящую к новым развилками, не хотелось уже даже спать. Жизнь становилась все больше похожа на тягостное соблюдение базовых потребностей: заставить себя поесть, заставить себя отдохнуть, заставить себя брести навстречу призрачному свету и выживанию, потому что даже умирать здесь было зазорно. Андерс со скептицизмом относился к нерушимой традиции Стражей уходить на тропы, когда Скверна совсем доконает: худший способ обставить свою бесславную смерть сложно было придумать.

А еще бодрствовать на свету было лучше, чем в кромешной тьме. В компании, не наедине с собственными мыслями — вдвойне.
Щурясь и прикрываясь рукой, он вышел к костру.

— Если бы это были порождения тьмы, мы могли бы их пристукнуть, — Андерс говорил с каким-то полусерьезным сожалением, усаживаясь рядом с Мариан и протирая глаза. — С Варриком так нельзя. Ничего не имею против Варрика, но… серьезно, неужели все гномы храпят? Знал я одного. Он надирался вдрызг и издавал такие чудовищные звуки, что обзавидовался бы любой Архидемон.

Они шутили все — чтобы не тронуться умом, в первую очередь; наверное, со стороны их попытки могли показаться несколько… устрашающими в своем несоответствии ситуации. Андерс собирался спросить об этом у Справедливости, но засомневался в приемлемом ответе: в отношении юмора духи мыслили совершенно различными категориями.
Воспоминания об Огрене заставили его усмехнуться мягко и блекло; отчего-то он не особо жаждал знать, чем сейчас жили те, с кем он виделся раньше едва ли не каждый день. Даже если бы с Карвером все было в порядке и беседа со Страудом ограничилась парой нейтральных фраз, вряд ли бы он спросил.
По этому поводу у него было легкое сердце.
Сейчас такого нельзя было сказать о Хоук.

Собираясь ответить ей отрицательно, Андерс вдруг осекся на полуслове. Видимо, Мариан уже узнала его достаточно хорошо, чтобы сделать такое предположение и не ошибиться; он не собирался ее обманывать, но и не хотел огорчать. Ей и без того достало причин для печалей — если так разобраться, то из них троих Андерс отделался меньшим.
Вот бы еще его больные излечивались сами собой на подходе к лечебнице, без целителя, без всего.

— Не стоит, — он кивнул в ответ на благодарность как-то нескладно, потому что существовали вещи, за которые действительно не нужно было благодарить. — И никто не мог знать, Мариан.
«Я мог. Но у меня все равно не вышло бы тебя отговорить».

То, что происходило сейчас, не могло не угнетать, и все-таки Андерс по-настоящему сочувствовал Хоук. Не ее виной было, что один из Тетрасов повел себя как последняя тварь, но она все равно продолжала разделять большую часть этой вины.
Хотелось, чтобы она перестала терзаться хотя бы из-за него. В конце концов, присоединиться к экспедиции было его идеей.

— Знаешь, о чем я жалею на самом деле? О том, что мы застряли здесь. О том, что мне рожа Бартранда сразу не понравилась, но я подумал: преувеличиваю, наверное. О том, что других решений не было, — уточнять, что речь идет о ее брате, Андерс не стал — Мариан поймет и без того. Он помолчал немного, раздумывая, стоило ли продолжать это ворошить. Вздохнул и заговорил снова, и голос у него был как у человека, уверенного в своих словах; спокойный, пусть и усталый. — Но не о том, что предложил тебе свою компанию. Не бери в голову, правда.

Он улыбнулся в ответ, глядя на то, как беспорядочно мечутся по стенам тени от огня. Все бы отдал, чтобы не видеть уже ни этих теней, ни этих стен, как же они опостылели.

— Мы отсюда выберемся, — Андерс не спрашивал, а утверждал, потому что только на утверждениях и держалась их вера в благополучный исход. По-честному следовало бы добавить «…если не поубиваем друг друга от отчаяния», но оно было совсем не к месту сейчас. — Только давай больше никогда такого не делать?
Под «таким» он подразумевал Глубинные тропы, конечно: вряд ли в этом мире существовал хоть один человек, способный в принципе отговорить Мариан Хоук от сомнительных мероприятий.

+1

4

- А вот у меня иммунитет к храпу, - Мариан пожала плечами, мечтательно о чем-то вздохнув. - Варриков храп – музыка для моих уставших ушей по сравнению с теми концертами, что выдает спящий дядюшка Гамлен. Он любому гному фору даст, отвечаю.

Посмеявшись, Хоук положила голову Андерсу на плечо. Для нее это было совершенно обычным дружеским жестом – до неприличия тактильная Мариан могла так же лечь на грудь Изабеле, чтобы пожаловаться ей на свою безответную любовь. Да и несколько недель на Глубинных тропах впритирку и вплотную друг к другу в какой-то степени сгладили нервозность, которую Мариан испытывала при телесных контактах с Андерсом: если и оставалось какое-то смущение, то Хоук предпочла не обращать на него внимания. Ей очень не хватало… чего-то такого. Не с Варриком же обниматься, в самом деле. Бьянка ее убьет.

- Да выберемся, конечно. И больше сюда не придем, - как бы между делом подтвердила Мариан - несмотря на трагизм ситуации, она никогда не теряла надежды и верила в убойную силу своего пробивного характера; то, что характер нынче немного подводил, было делом десятым. – Но меня не это беспокоит. То есть, беспокоит, но не в первую очередь.

Она собиралась спросить о том, о чем, наверное, вообще не стоит спрашивать. Отец рассказывал ей, что существуют тайны, которые могут принадлежать не только тебе – оттого так важно хранить их за семью замками. Таинство обряда посвящения в Круг, когда у юного мага берут каплю крови для филактерии. Церемонии церковных сестер, которые они проводят за закрытыми дверями и вдали от паствы. Загадка страшного клейма Усмиренных, после которого их чувства впадают в вечный сон. Теперь – секрет Серых Стражей.

Хоук помнила, как Карвер рассказывал ей о битве под Остагаром, в которой полегли почти все Серые Стражи Ферелдена. Как бесстрашно они рвались в бой, как горели у них глаза, как сияли грифоны на их серебряных доспехах - и как угасла надежда вместе со вспыхнувшим сигнальным огнем башни Ишала, когда отчаянный зов о помощи так и остался неуслышанным. Это не было легендой, но в изложении менестрелей и рассказчиков звучало так же красиво и трагично; настоящие же истории появились много позже – вместе с великим подвигом Героя Ферелдена.
Насмотревшись на мерзких порождений тьмы и нагулявшись по заброшенным подземельям гномов, Хоук как-то быстро перестала верить в такую романтику. Для нее Стражи все еще были храбрыми и отчаянными войнами, но в их жизни было куда больше мерзости, чем она могла себе представить. То, что она увидела при побеге из Лотеринга год назад, было ничтожной мелочью по сравнению с нескончаемой скверной серостражеских будней.
Неудивительно, что Андерс решил сбежать.

- Он может и не выжить, да? – Мариан говорила очень спокойно, но не подняла головы – это был один из тех редких случаев, когда она избегала встречаться с Андерсом глазами. – Ты на это намекнул. Еще тогда, когда Карверу стало худо. «Процесс превращения в Стража неприятен и необратим», что-то такое.
«Ты же выжил, - хотелось сказать ей, - и замечательно выглядишь. Даже очень замечательно. Так замечательно, что я залипаю».
Костер мирно трещал о чем-то своем. Хоук вдруг ощутила ужасную потребность нажраться до потери сознания, а потом отыскать Карвера, встряхнуть его за плечи и сказать, что она всегда гордилась им. Что он засранец, но она его очень любит. И мама тоже любит. И отец бы им тоже гордился, а все остальное - эти дурацкие ссоры, склоки, сестринско-братская потебня – ерунда собачья.
Ей вдруг резко поплохело, когда она поняла, что возможности сказать ему все это может больше и не представиться.
Хоук устало прикрыла глаза. 

- Ты мало говоришь о своей жизни в Ордене, - беззлобно пожаловалась Мариан, удобнее устроив голову – перья накидки щекотали ей щеку и нос, из-за этого глаза слезились. – Все так плохо? Вдруг теперь моего брата ждут невкусные завтраки и круглосуточные смены в компании людей, которые не любят котов. Да тот же Страуд, например. Суровый малый.
Костер трещал – в этих звуках, помноженных на пустоту длинных коридоров и тихого зала, в котором они разбили лагерь, Хоук слышала тихий кашель, совсем почти как человеческий. Ей стало лень сдвигаться с места – уж больно хорошо она пригрелась на чужом плече; вместо того, чтобы ковырнуть хворост палкой, Мариан слабо взмахнула ладонью и накормила огонь от собственных сил. Возможность творить магию была одной из немногих вещей, что до сих пор радовали ее в вынужденных блужданиях по коридорам - для Хоук это было так же естественно, как дыхание.
Иногда ей приходилось ограничивать свои силы: опасно швыряться огнем и камнями там, где в любой момент на тебя может обрушиться древний гномий потолок.

- И вообще, - тихо фыркнув, Хоук мягко боднула Андерса в бок – возможность подурачиться посреди беспросветной тьмы теперь тоже казалась ей чем-то невероятно драгоценным, - я, может, тобой восхищаюсь и жажду слышать о приключениях, а ты. Небось братался с самим Героем Ферелдена и просто не хочешь об этом рассказывать, подлец.
Своими шутками Мариан всегда оставляла Андерсу возможность отступить: отшутиться без опасений ее обидеть, если тема разговора покажется ему неприятной – чуткая и внимательная Хоук предусмотрела даже это.
На задней стенке сознания в свете костра танцевали тени и Мариан было почти хорошо, почти спокойно – если бы не странная беспричинная тревога, крепко засевшая в подкорке.
«Почти как Скверна», - грустно подумала Хоук.

+1

5

У огня и за завязавшимся разговором Андерсу совсем расхотелось спать — вообще «совсем».
Голова Мариан лежала у него на плече, и это было приятно. Простые и человеческие вещи здесь красились в совсем другие тона — если и было что-то положительное в этих бесплотных попытках найти выход наружу и не быть скормленным порождениям тьмы в процессе, то только неплохая компания; по крайней мере, они еще ни разу не устроили драку за палатку и не пытались умыкнуть чужой обед. Хотя это наверняка придало бы застопорившейся ситуации немного новизны...   

В конце концов, отсутствие разнообразия донимало их всех. Последним ярким событием — и в прямом, и в переносном смысле — в нынешних темных буднях оставалась встреча со Стражами, и потому вопрос об этом не стал для Андерса неожиданностью. Скорее он молчаливо ожидал, пока Мариан наберется решительности и спросит о чем-то подобном, потому что больше некому было рассказывать ей о тонкостях становления Стражем, как и некому было понимать, что ожидает Карвера после — если бы она решила не узнавать, он понял бы тоже и не стал бы предупреждать ее о возможных... последствиях. По крайней мере, до тех пор, пока они не вернутся наконец в Киркволл.
Тем хуже оказалось, что сейчас он не мог сказать ей ничего воодушевляющего. Хоук была невозмутима настолько, насколько вообще может быть невозмутим человек, так внезапно и безнадежно потерявший второго члена семьи — здесь, мучаясь в неизвестности своего и чужого будущего, ожидая новостей без срока и обратного адреса, она все равно умудрялась держать лицо, и это было еще одним поводом для уважения. Андерсу было жаль, что все получилось именно так.
Спрашивать о таком вряд ли просто. Он сразу решил, что утешать ее обнадеживающей ложью было бы сейчас неправильно и жестоко.

— Может, — ответил Андерс честно, поворачивая голову и подбородком касаясь ее волос. — Но без Стражей у него не было бы никакого шанса. Нужно верить, что Карвер справится.
Ему совсем не хотелось рассуждать вслух, насколько непредсказуем результат ритуала для рекрутов: как девушка, мечтавшая об этом дне и потому пришедшая по зову сердца с доблестью и клятвами за плечами — уж в ней-то никто не сомневался! — некрасиво падает замертво, а он просыпается через десяток часов с трещащей по швам головой, мечтает о зажаренной курице и с облегчением думает «надо же, сработало!».
Объективно из нее вышел бы гораздо лучший Страж.
Из Карвера, если тому хватит везения и иронии вечно забавляющегося Создателя, наверняка выйдет тоже. Одно стоило знать точно: не существует ни выверенного алгоритма, ни способа предугадать заранее, чем обернется этот вызов судьбе и здравому смыслу — оставалось только надеяться на лучшее.

Андерс закинул руку Хоук за спину и легко потрепал по плечу — мол, прорвемся. И мы, и твой бедовый братец.
Другого выбора у них просто не было.
А еще ему приходилось теперь разгребать последствия своей несдержанности, потому что Мариан всегда слушала слишком внимательно и слишком многое запомнила из тех редких рассказов про Орден, где очевидно не встречалось ничего хвалебного и торжественного; если бы он знал заранее, то стал бы говорить об этом еще меньше. Его мрачных слов в момент передачи Карвера и без того хватило бы с лихвой.
Хотя знай он хоть что-то заранее, они бы вообще никуда не пошли — эта мысль оставалась такой невеселой, что раскручивать ее было попросту опасно: в их экспедиции было слишком много этих «если бы», и слишком мало «именно так».

— Ну почему плохо? — Андерс говорил очень понимающе, едва пожав плечами, чтобы не побеспокоить Хоук. — Я ведь один сбежал. Вот Страуду, наверное, все нравится. Даже если у него на лице это не написано.
«А еще карты у него, если честно, дерьмо».

— Завтраки, конечно, так себе, но… даже там можно найти друзей по интересам. Хотя бы есть из кого выбирать: у нас был гном с выпивкой вместо крови и гномка, еще до Ордена отметившая свои поминки, чокнутая долийка, сын бывшего пособника Логейна, Страж-командор собственной персоной. И Справедливость. Правда, не совсем правильно называть его Стражем…
Вспоминая те времена, когда дух в разлагающемся теле донимал его вопросами об устройстве мира смертных, Андерс всегда чувствовал себя виноватым и ответственным за все произошедшие изменения. Справедливость и тогда говорил о мести; желание поквитаться за смерть Кристоффа стало основой его существования, но он все равно вел и ставил себя иначе, чем сейчас — даже радость от выплавленного в кольцо куска лириума сменилась свирепым торжеством от пары свернутых храмовничьих голов, и это было не очень хорошо. Если серьезно — совсем паршиво.
Они продолжали разделять одни и те же взгляды, храмовников не жалел никто; но иногда…
Думать об этом можно было очень долго — и лучше не сейчас.

— Извини, — Андерс представил, как могла сейчас увидеть Хоук обитателей Башни Бдения с его слов, и картина эта не внушала доверия. Она и тогда не внушала, но право слово, разве это кого-нибудь волновало? Вот его самого точно нет. — Наверное, это звучит не очень-то здорово, хотя на самом деле они неплохие ребята.
«К Карверу, по крайней мере, не приставят соглядатая из-за того, что он умеет делать магические штуки и послал Круг куда подальше».

Воспоминаний у него оставалось достаточно: все-таки с тех пор минуло не так много времени, как казалось, а еще очередные подземные похождения навевали стойкие и труднопреодолимые ассоциации. Он до сих пор не имел желания пояснять, почему его личная карьера в Ордене закончилась печально и почему Карверу, если тот выживет, вряд ли грозит подобный исход: но Мариан никогда не была навязчивой в своем любопытстве — тычок в бок все еще ощущался как намек, который не обязывал к чистосердечному признанию, и за это он был ей благодарен.
— Ладно, ладно. Ты меня раскусила, — лукаво усмехаясь, признался Андерс как на духу, легко сдул тоже щекочущую нос прядь ее волос. — На самом деле, я сбежал не от обетов и Глубинных троп, а от поклонниц. Кто бы стал искать меня в Клоаке?

Ночь — или то, что они за нее принимали, пытаясь не запутаться во времени суток — грозила быть долгой. Наверное, в таких случаях любого потянуло бы на откровения, или просто ему хотелось представлять уже какую угодно ситуацию, кроме настоящей. Еще ему казалось, будто молчание приведет к той самой точке, которую они уже самозабвенно протоптали — точке сожалений, печалей и дурного расположения духа.
Мариан он доверял — она вряд ли вынашивала какой-то коварный план.
Андерс поколебался еще мгновение, прежде чем предложить.

— Хочешь, расскажу тебе про Черные болота? Только не обещаю, что это будет чистейшей правдой. Я же подлец, обязательно чего-нибудь насочиняю.
Он не преследовал каких-то скрытых целей, выбирая именно этот эпизод из их приключений со Стражем-командором — просто очередное обсуждение Глубинных троп на Глубинных тропах звучало бы не совсем здорово.

Отредактировано Андерс (2019-02-11 11:55:47)

+1

6

Спокойствие копилось тяжело, тягуче, недвижимо. Впервые Мариан не пыталась отторгнуть одолевшую ее сонную покорность, потому что рядом с Андерсом она не казалась чем-то болезненным – просто возможностью перевести дыхание и подумать, не позволяя мыслям раствориться в гулкой тишине.

- Карвер пригрозил мне, что пойдет в храмовники, если я не возьму его с собой. Он себе это в голову вбил после того, как узнал, что отец назвал его в честь храмовника, который помог ему бежать из Круга, - вспомнила Хоук, медленно моргая на костер затуманенным взглядом. Она никогда не выносила сор из избы и редко кому говорила о сложностях, которые возникали у нее с братом, но в случае с Андерсом ей почему-то казалось неправильным молчать о том, что ее действительно тревожит. – Я выбрала меньшее из двух зол, как мне тогда казалось.
«Я бы потеряла его в любом случае, - малодушно подумала Мариан, - так мы хотя бы не разругались до смертных обид».

До этого момента Хоук свято верила в то, что лучше всего горести и неудачи она переживает в одиночестве, но присутствие Андерса почему-то не было обременительным – как и это объятие, как и эта негласная поддержка, которую она редко принимала от других как данность. Мариан отмечала это про себя с удивлением, но время, проведенное с ним, заряжало ее, а не утомляло; и дело тут было вовсе не в ее тихой влюбленности.
Просто Андерс говорил верные слова, пусть и немного странные: слушая рассказ о его сослуживцах, Мариан выразительно выгнула бровь – уж больно эти описания напомнили ей о людях, бок о бок с которыми она пережила свои лучшие злоключения.

- Ну, считай, домой попадет, - развеселившись, Хоук попыталась глянуть на Андерса, но только ткнулась носом ему в плечо. – Не в обиду нашим сказано будет, но я ведь тоже ту еще компанию собрала. Сам посуди: у нас есть гном, который врет как дышит, пиратка без штанов и корабля, всамделишная капитан стражи, светящийся в темноте эльф и… чокнутая долийка, да. Ну и мы с тобой, - отсмеявшись, Мариан вздохнула с улыбкой. - Бедный Карвер. Ему всегда везло по жизни.

Ей не хотелось возвращаться к детским воспоминаниям, когда они все были детьми и пока еще не знали, какое будущее их ждет – это было все равно, что проводить память о Карвере в последний путь. Но Хоук помнила, как он рвался в армию короля и с каким восхищением говорил о Стражах даже после того, как те были разбиты: храбрый и горячный, тогда он не боялся ни смерти, ни войны. Мариан надеялась, что из него выйдет хороший Страж: Карвер мог быть безрассудным и упрямым, но в одном ему отказать было невозможно – в отваге, которой хватило бы на десятерых.

Не иначе как Глубинные тропы подарили Андерсу способность разить ее словами прямо в цель: думы о сердечных ранах были благополучно забыты в тревогах об их бедственном положении, пока Андерс не вздумал шутить на очень. Болезненную. Тему.
- В смысле "кто"? Я же тебя нашла, - Мариан просто не могла ему не подыграть. Вот бы Андерс шутил так почаще, в самом деле. – Знаешь, я врала тебе все это время. Карты были всего лишь прикрытием. Я спустилась в Клоаку, чтобы похитить твое сердце, но кошки уже давно сделали это за меня. Я до сих пор не оправилась после такого удара.   
Она аж зажмурилась от удовольствия, прекрасно зная, что Андерс не увидит этого ехидного выражения на ее лице. Самым забавным во всем этом было то, что, шутя, Мариан вовсе не шутила. Это была вершина самоиронии. Сверкающий самоцвет в коллекции ее подкатов. Чистейший концентрат неразделенной любви.

В последнее время Хоук проявляла несвойственную людям ее пламенного темперамента стойкость. Она могла казаться веселым и непринужденным человеком, великолепным лидером, не знающим сердечных мук, но она немного (много) страдала – этот печальный факт тонул в воистину безграничных запасах ее терпения. То, что не давалось ей в руки сразу, Мариан брала измором, выбивая бреши в глухой обороне - заботой ли, чуткостью или искренним соучастием. Несмотря на кажущуюся беспечность, Хоук хорошо помнила давний, самый-самый первый разговор с Андерсом, когда он ее отшил. Обижаться на него за это спустя месяцы дружбы и взаимовыручки было глупо, но Мариан все помнила – и делала выводы.
Настойчивость могла спугнуть что-то тихое и прекрасное, шелестевшее между ними в последнее время. Поэтому даже сейчас она не злоупотребляла ситуацией, довольствуясь той долей близости, что Андерс готов был отмерить. Обнадеживающая рука на ее плече. Едва заметный наклон головы, чтобы быть ближе. Мариан подмечала все это, такими же маленькими шажками шла навстречу – и в отношении Андерса это было лучшей тактикой из всех, что она могла избрать.

- Черные болота? Ну и название. Там, наверное, все еще хуже, чем в Клоаке, - Хоук улыбнулась, но не стала отказываться – как будто у нее вообще могла возникнуть такая мысль. – Но ты расскажи, пожалуйста. И ничего страшного, если решишь чего-нибудь насочинять – это же священное право любого рассказчика. 

Хоук часто рассказывала Андерсу смешные и не очень истории из лотерингского прошлого, ведь он был прекрасным слушателем и потому что… потому что она любила говорить, ладно: Варрик не был единственным балаболом в их дружной братии, но Мариан хотя бы не приукрашивала свои рассказы. Как однажды они с отцом чуть не пожгли подлесок, практикуя огненные заклинания; как соседский мальчишка срезал Бетани косы и Хоук гнала его метлой по всему двору; как за месяц до побега из Лотеринга в деревню пришел кунари, которого потом держали в клетке на потеху селянам – ходили слухи, что после его освободил Герой Ферелдена и они вместе спасали страну от Мора.
Но это был первый раз, когда Андерс решил – или решился? – рассказать ей о чем-то, что касалось его прошлого в Ордене. Это грело.
Может, не так уж и плохо, что они застряли на Глубинных тропах?

+1

7

Доверие, которым Мариан отмечала его далеко не в первый раз, было по-своему ценным: это доказывало, что все сказанное не было бесполезным, даже если теперь слова оставались единственной его помощью.
До этого она не сообщала, чем помимо кровного родства Карвер заслужил свое участие в экспедиции — помрачнев, Андерс чуть было не ляпнул запальчивое «конечно, это меньшее зло!», но вовремя спохватился и прикусил язык. Не существовало темы более наболевшей, чем столкновения магов и храмовников, однако даже они на Глубинных тропах и в сложившихся обстоятельствах теряли свою остроту.
Вдобавок этим он нагружал Хоук чуть ли не каждый раз, когда они могли выкроить время и откровенно поговорить наедине — он не уставал удивляться, насколько Мариан понимает и разделяет его убеждения, потому что в ее ответах была только искренняя заинтересованность и никаких язвительных замечаний. Когда было нужно, она просто садилась рядом и слушала, а он мог позволить себе расслабиться: не держать вечную оборону и готовность парировать чужие аргументы, перестать прощупывать почву на предмет провокаций и не спорить исступленно до хрипоты. Порой Андерсу казалось, что он злоупотребляет ее вниманием, но игнорировать это дружеское участие было сложно.

Когда все случалось наоборот — говорила и рассказывала Мариан — он никогда не ссылался на неотложные дела, не обделял ее вниманием и старался не произносить того, что могло бы ранить. Как и сейчас.
Такие моменты взаимных откровений были ему очень дороги: оказалось, что им найдется место не только в опустевшей лечебнице, но и глубоко под землей — это отчего-то тоже подпитывало надежду, что однажды закончится и такая темная ночь длиной в несколько недель.

— Тогда ты поступала правильно, — заметил Андерс тихо и серьезно, глядя куда-то дальше теней от пламени костра. Кроме игры света любоваться здесь было решительно нечем; про «некем» он бы еще поспорил. — А все остальное случилось уже потом. Вообще могло случиться с любым из нас. 
Образ Карвера в храмовничьих доспехах, загоняющего в Круги подобных его сестре, до сих пор не шел из головы; но осуждать его вслух не имело теперь смысла, потому что Серому Стражу не грозило стоять за спиной рыцаря-командора. Это была до ужасного успокаивающая мысль, еще одна из тех, которыми не принято делиться. Впрочем, Андерса никогда это не останавливало — просто на Хоук действительно распространялись некоторые исключения.
Справедливость считал, что исключений слишком много. И что Карвер — болван, которому воздалось, конечно же. Он привычно раздражался на всякое упоминание другой стороны их конфликта, но не так сильно, чтобы это могло стать проблемой.
И хорошо, что права высказываться вслух ему никто не давал.

Странно, но слова Мариан наталкивали и на какие-то отвлеченные размышления: Андерс вдруг подумал, как охарактеризовали бы его в таком же перечне сомнительных личностей, вынужденно собравшихся вместе. Раньше бы наверняка сказали что-то вроде «тот парень, который много болтает, никогда не бывает серьезным и таскает за собой кота» — недалеко от истины, он не старался показаться другим.
Теперь это можно было заменить простым и лаконичным «одержимый». Андерс не почувствовал бы даже обиды — многое изменилось. Зато Хоук, никогда не упускавшая повода для шутки, не смогла бы оставить без внимания и его несерьезное заявление о поклонницах — это он понял с опозданием, улыбаясь в ответ на ее слова как-то неопределенно.

— Получается, Горжетку ты подарила мне только затем, чтобы сократить список конкуренток? Мариан, это очень коварно с твоей стороны. Если она узнает, то никогда тебе этого не простит.
Горжетка и без того относилась к Хоук с подозрением — через поучительные интонации, которыми Андерс это произносил, пробивался смех. Ему действительно стало весело, хотя в глубине души он признавал: здесь пролегала та самая опасная грань между беззаботной шуткой и расплывчатым намеком, которых он в последнее время все чаще пытался избегать. С тех пор, как Хоук принесла сверток с котенком, что-то неуловимо менялось — нельзя было сказать, будто подобного не происходило и раньше, но так ярко чувствовать необходимость внутренних ограничений он начинал только сейчас.
Андерс точно солгал бы, заявив, что ему не нравится их с Мариан близкое общение — все было как раз наоборот: не существовало другого человека, близкого и понятного ему настолько. Просто… теперь он радовался возможности мягко сменить тему, пока сам не договорился до чего-нибудь недопустимого.

— Значит, слушай, — упершись взглядом в макушку Хоук, Андерс помолчал немного, а потом едва прижался к ней щекой; так сидеть оказалось намного удобнее, или это просто сошло за хорошее объяснение для себя. — Ты уже и сама сказала, что хорошее дело Черными болотами не назовут. И правда, ничего веселого про них не рассказывали: говорили, что вода там неживая и улыбается лицами мертвецов, петляющие дороги приводят в никуда, ветром разносятся зовущие страшные голоса и прошибают в холодный пот. А мстительные ветки глаза выкалывают, куда без этого? Еще говорили, будто любой знает, что соваться туда решат только пропащие и недалекие… или Серый Страж Кристофф, за которым мы и пошли. Я тогда еще подумал: ну и дурацкое он себе место выбрал для прогулки!

Голос у него был нарочито зловещим — таким рассказывают жуткие сказки по ночам, собрав вокруг себя любопытных и боязливых слушателей, но Мариан явно была не из последних. Андерс покосился в ее сторону и улыбнулся, даже зная, что она не видит сейчас его лица. Закрыл глаза.

— Пока мы пробирались через сырость и темноту, наш товарищ Натаниэль еще больше наводил страху: бойтесь, бойтесь злой ведьмы, которая сожрала всех жителей… или нет, они просто исчезли? Неважно. Туман наползал все больше, земля под ногами была топкой и вязкой, кроме наших голосов звуков вообще не осталось. Но Страж-командор все равно вел нас вперед. И вдруг кто-то увидел покосившуюся табличку, где дрожащей рукой нацарапали «берегись призраков!». А когда мы развернулись — все сразу и очень медленно, то увидели их: они как будто выползли из кошмаров после попойки, ужасные и чудовищные, громадные, страшные…  — его голос становился громче и крепче с каждым сказанным словом; добравшись до кульминации, Андерс сделал паузу и поднял голову, склонившись и заглядывая Хоук в глаза. Подождал еще мгновение, прежде чем буднично заявил: — …Волки. Представляешь, какое страшное разочарование я испытал? Вот так разрушаются легенды.

Андерс выразительно хмыкнул и вернулся в то положение, в котором сидел раньше. Он мысленно листал страницы своего славного и немного дикого прошлого, когда еще не было ни тяжелых киркволльских будней, ни призывающих к действию и отрицанию всего человеческого голосов в голове; безнадежно ушедшее будто понемногу просачивалось в настоящее и происходило снова, пусть даже на самом деле их окружали только каменные стены, спертый воздух и мерный треск костра — никаких зловещих пейзажей. Это было странно. Это было… кажется, даже важно по-своему.
Возможно, именно поэтому он не смог остановиться на малом. Возможно, внимание Хоук и ее живой интерес были ему приятны, Андерс не задумывался об этом сейчас, он просто рассказывал — подчистую выкладывал истории о приключениях человека, которым он когда-то был.

Про то, как к волкам потом присоединились их друзья-оборотни — оскверненные, конечно, Серым Стражам других не положено! — и даже жуткие личинки-переростки. Как они сначала находили разрывы в Завесе, а потом натолкнулись на лагерь и Кристоффа. Как уродливое до ужаса порождение тьмы, разодевшееся по последней моде, молвило человеческим голосом и затащило их в Тень, и после они долго блуждали, сражаясь и проводя подсчет поверженных врагов, и ведь он почти всех обыграл, почти! Как они излазили набитый скелетами склеп, как встретили духа, чье неравнодушие призывало освободить всех тех несчастных, попавших в ловушку тщеславной Баронессы. Как снова вернулось говорящее порождение, как их всех выбросило обратно и Кристофф вдруг чудесным образом поднялся на ноги. Как был сражен наконец могущественный демон гордыни. 

В какой-то момент Справедливость не выдержал и попробовал заявить, что все было не так и кое-кто намеренно искажает факты. Андерс только мысленно фыркнул в ответ — за ним оставались небольшие художественные преувеличения, ничего серьезного.
Просто про духа он говорил не так откровенно, как про все остальное; дело было совсем не в недоверии.

— …И вот после всего этого я сказал Кусланду, что больше никуда с ним не пойду. Решительно сказал. Обманул, конечно, — Андерс выдохнул, образно подводя под затянувшимся рассказом демону, осторожно подвигал плечом. — Мариан, ты там не устала? Извини. Я правда уже забыл, что эта история такая длинная.

+1

8

Получать поддержку все еще было слишком непривычно: правду, которая не давала ей покоя ни днями, ни ночами, Хоук буквально давила из себя. Куда проще было бы дать тревогам о Карвере время на «забыться»: это был проверенный и отработанный механизм, который щадил ее нервы и берег душевные силы. Совсем необязательно бегать к целителю всякий раз, когда ударяешься мизинцем или получаешь кулаком в табло. «Тело должно уметь лечить раны самостоятельно» - что-то такое, кажется, осторожно говорил ей отец, подразумевая далеко не простые царапины и порезы.

Сейчас, вслух проговаривая с Андерсом все то, что было в силах нарушить ее фундаментальное спокойствие, Мариан корила себя за слабость. Корила – и при этом продолжала говорить, потому что это было правильным; возможно, тем единственно верным милосердным поступком, который она могла совершить по отношению к себе самой. Пожалуй, она слишком часто переживала о том, что подумают о ней другие люди, если она проявит слабость или изменит своей оптимистичной натуре, хотя то, что она демонстрировала окружающим, давалось ей отнюдь не малым трудом над собой.

С Андерсом об этом переживать не приходилось. Он желал быть услышанным – и Мариан слушала, но, в то же время, он тоже умел найти для нее верные слова и принять тот факт, что даже ей, непоколебимой и неунывающей Хоук, бывает и плохо, и задумчиво, и вообще; он не предлагал никаких ненужных стратегий, не сторонился ее фаталистичных настроений, но просто мог побыть рядом – и это было как раз то утешение, которое Мариан находила приемлемым. А еще он как никто другой понимал, какой нешуточной трагедией стал бы для нее уход Карвера в храмовничий монастырь. Худшего сценария развития их брато-сестринских отношений после такого хода конем сложно было представить: Карвер непременно старался бы выслужиться перед новым начальством, писал бы маме о своих успехах, о том, что его представили к награде и повышению, а за обеденным столом Мариан каждый день думала бы, сколько магов он изловил за этот месяц и скольких из них рыцарь-командор Мередит отослала на ритуал усмирения. Никто из ее друзей не понимал, насколько это плохо – желать мира и спокойствия, но при этом быть отступником и из-за этого всю жизнь прожить в бегах в затаенном страхе перед храмовниками. Никто не скажет ей, что она поступила правильно, отдав Карвера Серым Стражам, в то время как он мог быть жив-здоров в Киркволле, рядом с семьей. Никто.
Кроме Андерса.

Она знала единственный способ поблагодарить его за участие: улыбнувшись, Хоук осторожно коснулась ладони, которая обнимала ее за плечи, и легонько сжала ее, прежде чем тут же отпустить – в ее исполнении это звучало громче любого «спасибо». Мариан была безмерно рада возможности отвлечься от мрачных размышлений, но слишком хорошо запомнила это краткое мгновение – как и все те маленькие важные моменты, крепко связывающие ее с Андерсом.

- О да, я очень коварная. И весьма опасная, - выразительно сообщила Хоук, поиграв бровями: накал страстей был настолько высок, что в конце концов она не выдержала этого напора и рассмеялась – совсем тихо и уткнувшись Андерсу в плечо, чтобы ненароком не разбудить Варрика. – Пожалуйста, не выдавай меня. Мы с Горжеткой только-только начали находить общий язык. Если она опять возьмется царапать мои руки при встрече, храмовники точно подумают, что я малефикарша и умыкнут меня, такую красивую, в Казематы. Как ты будешь жить потом, Андерс. Кто будет таскать тебе котов и пироги?

Это было смешно, легкомысленно и душевно - просто Андерс был мужчиной, с которым Хоук хотелось заигрывать (а еще – сделать много других интересных вещей, но это уже совсем другой разговор), да и сам он время от времени довольно живо реагировал на ее двусмысленные остроты. С каким-то нездоровым весельем она порой размышляла о том, что, должно быть, думает Справедливость («строгий теневой батька») об их занятной дружбе, насквозь пронизанной тяжелым флиртом и прочими интересными деталями, которые редко приписывают верным товарищам. Много ли было случаев, когда Мариан вот так сидела в обнимку с Варриком? Грозилась похитить сердце неприступной Авелин? Таскала испеченные мамой пироги Изабеле? Нет, те случаи, когда она проделывала все это, будучи пьяной, в счет не шли.

Несмотря на то, что звание главного балабола в их компании было навечно закреплено за Варриком, у Андерса тоже наличествовал дар рассказчика: даже если содержанию его историй сложно было позавидовать (черные топи, промокшие заиндевевшие ноги, ведьмы-людоедки – ну уж нет, спасибо, в Киркволле другого добра хватает), то манера подачи заставляла проникнуться – богатое воображение Мариан уже расписывало картины мрачных болот, на которые накладывался легкий флер абсурда из говорящих порождений тьмы и обезумевших волков. Веселая у Серых Стражей служба, ничего не скажешь. А закрытые вечеринки у них как проходят, интересно? Небось с алмазным ромбом и распутными женщинами.

Она прислушивалась молча, дав Андерсу возможность поведать о своей буйной молодости, пока он не сделал странную вещь. Страшную. Нет, близкое присутствие Андерса ее ничуть не смущало, но неожиданная попытка заглянуть ей в глаза, чуть не столкнувшись при этом носами (нос, ах этот восхитительный нос, не оставляющий пространства для маневров!) вызвала в Хоук определенный отклик. Иными словами, она чуть не обмерла, уставившись на него широко распахнутыми глазами: это можно было с легкостью принять за благоговейный ужас перед сказаниями из Черных болот, да только Хоук было совсем нестрашно – похожей херни она успела наслушаться-насмотреться в Киркволле, а встреча с говорящими порождениями тьмы была просто вопросом времени.
Это напомнило ей одну из их самых первых совместных прогулок по Рваному берегу, когда она умудрилась разбить себе нос, а Андерс, как порядочный мессер, протянул ей целительскую руку помощи. Мариан тогда конкретно зависла, разглядывая его глаза и светлые ресницы; сейчас ей удалось удержать лицо, но ее бедное сердечко все равно сжалось.
«Сука, да ну не может быть, чтобы он этого специально не делал».
Она прыснула со смеху, пнула Андерса в бок, пытаясь тем самым скрыть свое замешательство, и посочувствовала его погибшим мечтам - а сама прокричалась внутрь о том, какой же он красивый паршивец и вообще, верно соседки говорили о том, что бабы влюбляются вот в таких «плохих» мужиков: перед глазами Мариан стоял пример матери в выборе спутника жизни.
- Вот мы столько бродили по окрестностям Киркволла, а нам ни разу не попались волки. Гигантские пауки, одичавшие мабари, беспокойные эльфийские духи, одержимые скелеты, дракон-недоросток… но ни одного волка, - список побежденных ими врагов казался воистину впечатляющим; пожалуй, в этом их братия нисколько не уступала героической команде Серого Стража. – Может, это потому, что для Киркволла волки – это слишком банально?

Остаток истории она дослушала уже в молчаливом спокойствии, потому что Андерс ничего такого больше не выкидывал; у него был приятный выразительный голос - как раз такой, который хочется слушать, не перебивая, и при этом не хотеть спать, но последнее Мариан честно связала со своим внимательным отношением к Андерсу.

- Нет-нет, наоборот. Это замечательная история. Мне даже... как-то получше теперь. Спасибо, - она быстро подняла на него взгляд и улыбнулась; грудь затапливало какой-то солнечной нежностью, совсем чуждой этому гиблому, гиблому месту. Потом ее настроение резко переключилось, конечно: придвинувшись еще ближе и повернувшись так, чтобы ее растрепанная голова теснее уместилась под подбородком Андерса, Хоук победно хмыкнула. - Зато мне ты почему-то никогда не мог сказать «я никуда с тобой больше не пойду». Даже шутки ради. Почему? Я тебе нравлюсь больше всех твоих поклонниц? Ты ведь даже на Глубинные тропы за мной пошел.

Существовала вероятность, что их беззаботная болтовня может разбудить Варрика. В проснувшемся Варрике не было ничего страшного; страшное могло случиться, когда в темноте он различит своих попутчиков, уютно обнимающихся у костра. Мариан одновременно любила и ненавидела его истории, касающиеся ее сердечных мук. Ненавидела за то, что они были слишком слащавы и преувеличены (положенные на музыку стихи в исполнении Андерса и выдрессированного им кошачьего хора – как плохо, дайте два). А любила за то, что они были… слишком слащавы и преувеличены. На безрыбье и рак рыба; до тех пор, пока постыдные рукописи оседали в ее руках и не доходили до Андерса, Мариан могла закрыть глаза на некоторые авторские преувеличения. Закрыть и представить, как оно было бы – и будет, обязательно будет - на самом деле.
В любом случае, это не отменяло некоторых неотложных дел, составляющих их повседневную рутину на Глубинных тропах - об этом Мариан почему-то вспомнила только сейчас. Провиант закончился давным-давно, так что кормиться приходилось за счет собственных сил.

- У меня ноги заснули, - неприязненно поморщившись, она вдруг засмеялась; заявление об удобстве ее положения было поспешным, но будь на то воля Мариан, она бы так и сидела тут в обнимку с Андерсом до тех пор, пока не придет время выдвигаться. – Пройдемся, может? Сегодня была моя очередь ловить нагов. И посох хочу «разносить», - Хоук бросила взгляд на новенькую деревяшку, лежащую рядом с ней, - все никак к нему не привыкну.
Она протянула узкую ладонь к костру, чтобы магией поддержать огонь, но в последний момент передумала - пламя и без ее стараний горело на удивление ровно и ясно.

+1

9

Наверное, Андерс даже не расстроился бы, усни Мариан сейчас у него на плече. На него самого накатило какое-то мягкое и ленивое оцепенение: так бывает, когда рассказываешь много и увлеченно, забывая и о времени, и об обстоятельствах вокруг. Разве что в висках от говорения немного заболело, но это ничего — в этот раз разговаривал он сам, а не Справедливость сурово вещал изнутри.
Однако Хоук и не спала. От ее взгляда Андерсу сделалось так же хорошо, как и от того недавнего прикосновения после разговора о судьбе Карвера — за прошедшие недели это ночное бдение было определенно лучшим, что случалось лично с ним. Сначала неплохим показался день, когда они вроде бы уверились в правильной дороге; но за ними было еще три дня тяжелого разочарования, так что…
Андерс бы и дальше так сидел — с этим чудесным внутренним спокойствием, будто бы не провалившаяся с треском экспедиция заперла их на Глубинных тропах и не раздраженное чувство неизменности донимало каждый день. Он был рад, что Мариан пришлась по душе его ностальгическая история. Даже если бы она и преувеличила немного, не суть важно; он предпочитал считать, что искренность в ее словах была взаправдашней и не почудилась ему ни разу. Сам Андерс впервые задумывался, что попади он в Киркволл пораньше, то его отношения с остальной компанией Хоук могли бы сложиться совсем иначе; как минимум, Справедливость был бы увязавшимся следом ворчливым приятелем, которого можно запереть в другой комнате и с чистой совестью налить себе полную кружку какого-нибудь дешевого пойла.

Следующая фраза Хоук повлияла на него намного больше, чем немое осуждение духа.

С момента прибытия в Вольную Марку неудобные вопросы преследовали его постоянно — любопытные и нетактичные пациенты, озлобленные и нетактичные пациенты, разномастные бандиты, несогласные с его позицией друзья Хоук и просто самые языкастые из них, недоумевающий Справедливость, в конце концов; к этому Андерс уже привык и не особенно терялся в ответах.  За одним только исключением: о симпатиях у него в Киркволле еще не спрашивали — похабные предложения в  «Цветущей розе» не в счет.

Это не было серьезно. Это был все тот же разговор, плавно перешедший от грустного к задушевному, как это у них обычно и случалось, ничего особенного и ничего страшного.
И все-таки Андерс внутренне застыл. Нравилась ли ему Мариан? Нравилась ли?..

Конечно. Очень. И дело было не только в подаренном котенке и кулинарных шедеврах, хотя и в них тоже — в борьбе с навязчивым желанием отказываться от знаков ее внимания, как стоило бы отказываться от незаслуженных и слишком щедрых подарков, он делал некоторые успехи и воспринимал это как повод порадовать благодарностью ее саму. На самом деле, к списку причин для благодарностей Андерс относил не только материальные воплощения заботы: там оказались и их полуночные разговоры за жизнь и все хорошее, и содействие в повседневных делах, и возможность просто не быть одному. Из всех этих мелочей складывалась причина, по которой он был здесь — и то, о чем он до сих пор старался особо не задумываться. Получалось все хуже.

Когда его отпустила та отчаянная решимость, подтолкнувшая забыть всякий здравый смысл и записаться в добровольцы на Глубинные тропы, Андерс заново задумался о словах Мариан. До него с опозданием дошло, что та и сама хотела позвать его в экспедицию — она так говорила, а на сомнения не нашлось никаких оснований — и это отчего-то радовало сильнее, чем должно было. «Глубинные тропы» и «радость» вообще относились к разным категориям, не было смысла лукавить в отрицаниях, и все же такое доверие ему льстило. Ведь Варрик собирался идти в любом случае, оставшихся участников ей предстояло выбирать из всех остальных; Справедливость не преминул отметиться, назвав это «хитрым умыслом», но Андерс тогда возился с проголодавшейся Горжеткой и слушал его вполуха. Или вполголовы — как посмотреть.
А еще Горжетка оказалась крайне непостоянной в своих увлечениях и потеряла интерес к кушаку спасительницы, как только обнаружила для себя мотки ниток и полчища всяких склянок; Андерс подумывал предложить кушак обратно, но постоянно забывал. Тем более это тоже был подарок, пусть даже спонтанный — вряд ли Мариан захотела бы его забрать.
После случайно выяснилось, что кушак этот, мягкий и широкий, прекрасно ложится под голову, да и спится на нем гораздо лучше…
Рассказывать об этом Хоук он стал бы только под страхом усмирения. Впрочем, если они пробродят здесь еще пару беспросветных и тягостных недель, то точно сойдут с ума — вот тогда и найдется повод для страшных тайн и прочих сомнительных откровений. Пока кого-нибудь не съедят.

А сейчас Андерс тускло подумал, что, во-первых, стоило бы завязывать с этими провокационными шутками, а во-вторых, выбираться наружу поскорее; к тяготам подземной жизни комплектом прилагалась острая потребность держаться вместе, никаких отходный путей вроде «кажется, там пациент пришел, позже договорим».
У них с Хоук получалась хорошая дружба. Так, как есть сейчас, было замечательно и очень правильно; если повторять себе это почаще, то можно действительно верить.
Андерс так и поступал.

— Ты ведь и сама знаешь, — он уходил от ответа беззаботно, стараясь перевести правду в отдаленную шутку и ничем не выдавать свое замешательство; так было лучше, чем использовать натянутую и неискреннюю вежливость. — Коты и пироги, Мариан. А с твоим образом жизни опасаться нужно не только храмовников. Вот, теперь после драконов-недоростков придется перечислить всяких порождений тьмы… разве я могу так рисковать и отпускать тебя одну?

Если бы после этой преступной безмятежности Андерс еще спохватился и отсел, Справедливость зашелся бы от восторга. Ладно, в действительности тот восторгался бы только репликой вроде «мне нравится заниматься важными делами, ничего кроме этого вообще и никогда», но сейчас Андерс не собирался сотворить для него чудо в любом случае. Только ткнулся носом куда-то в волосы Хоук, тихо вздохнул — и не сдвинулся с места.
Он замолчал так, как обычно молчат люди, которые хотят что-то добавить и размышляют над этим. Потом договорил — уже серьезнее.

— Я на самом деле не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Мы уже говорили об этом, наверное, ты помнишь.

Это было сказано честно — как и всякий раз до того. Вот только порой ему казалось, что в таких словах он не только выражает беспокойство, но и кривит душой в угоду своим желаниям одновременно: по-хорошему, тесно общаться с одержимым, который затеял длительное и рискованное мероприятие, для Мариан тоже было не очень безопасно. Но что он мог противопоставить ее небезразличию к судьбам магов, если это было тем самым ценным, чего так не хватало остальным? Раздумывая об этом, Андерс заново перекрутил в голове свои слова и вдруг коротко засмеялся.

— Ну вот. Это прозвучало так, будто я желал Командору в следующий раз утопнуть в болотах. Ты же веришь, что я это не специально?

Эта фраза была очень кстати, чтобы не свести тему к чему-нибудь… неудобному. Как и необходимость отвлекаться на бытовые нужды — даже если этот быт касался в основном попыток не умереть от голода и отчаяния.

— Конечно, — проследив за рукой Хоук с каким-то затаенным сожалением, Андерс отпустил ее плечо.  Все то расслабленное состояние начинало развеиваться, так что он мог и дальше благополучно пренебрегать сном, чувствуя себя, впрочем, даже бодрее обычного. Добрые разговоры явно шли на пользу и ему. — Только за посохом схожу.
Он не озаботился этим сразу, потому что смысла было немного: если бы на огонек решили наведаться порождения тьмы, он бы почувствовал их вовремя. Если бы они оказались в параллельной реальности и к ним вернулся раскаявшийся Бартранд… ну, на волне гневного энтузиазма справиться с одним гномом не так-то и сложно.

Забрав посох, Андерс не выдержал и тихо заглянул в палатку, чтобы проверить благополучие их единственного отдыхающего товарища.
Варрик крепко спал — или убедительно притворялся.

— Пойдем, — вернувшись к Мариан, Андерс кивнул и махнул рукой, даже не спрашивая, в каком направлении она собирается прогуливаться. Ему вот разницы особой не было: что направо, что налево — каменные коридоры без конца и краю, чтоб им пусто было.

— Когда вернемся в Киркволл, нужно наесться до полусмерти. Чего-нибудь нормального. Мы ведь можем себе это позволить! Иначе жареные наги до конца жизни будут приходить ко мне в кошмарах.

Андерс не говорил «если вернемся».
Андерс помнил, что Хоук еще предстояло объясняться с матерью, которая лишилась второго ребенка — даже если их надежды оправдаются и с Карвером все будет хорошо, весточка из Ордена наверняка дойдет не слишком скоро. У него не было таких печальных обязательств, но вряд ли Клоака встретит его пышущими здоровьем пациентами после такого перерыва. Вину он начинал чувствовать заранее.
Но страдать на Глубинных тропах и тягостно размышлять о возвращении в Киркволл одновременно было… непродуктивно. Это во-первых.
А во-вторых, наги его правда страшно достали.

+1

10

Если бы слова могли ранить… Нет, не так, слишком поэтично и ванильно. А, вот: если бы слова могли навешивать тумаки, то Мариан сейчас была бы похожа на сочный кусок отбитой на совесть говяжьей вырезки. И если ее мягкий бочок мог выдержать пару тройку крепких пинков до того, как ей захотелось бы просить пощады, то сердце защищать было нечем – оно храбро и отважно держало удар, но у его выносливости был лимит.

«Коты и пироги. Коты и пироги! Как же я раньше не догадалась. Что еще ему могло понравиться, мое сомнительное чувство юмора? Да бросьте!»

Конечно, она драматизировала: Хоук все еще верила, что смех сквозь метафорические слезы был лучшим способом решения всех проблем – или постыдного побега от них. Казалось бы, каждый остроумный комментарий, которым Мариан надеялась незаметно пробить брешь в обороне Андерса, со свистом пролетал мимо него под звук бьющегося стекла. Это разбивалось сердце Хоук. Опять же, метафорически: у нее был бы повод расстраиваться всерьез, если бы Андерс в своих уклончивых ответах руководствовался чем-то корыстным, а не искренним желанием отгородить ее от лишних тревог.

«Или он придурок и не замечает очевидного, - гадко подсказало подсознание голосом Изабелы. – Серьезно, подруга, просто приди к нему в лечебницу, оттесни его к столу, запрыгни и…»

Как праведная андрастианка, Хоук закрыла глаза и сделала бесшумный вздох, затыкая голоса демонов. Метафорических! Хотя нельзя сказать, что до похода на Глубинные тропы ее не посещали странные сны, от которых поутру становилось стыдно. Самоконтроль трещал по швам, выдержка молила о пощаде, а естественные физические желания настоятельно требовали прислушаться к словам Изабелы и воплотить в жизнь парочку крамольных сценариев, подсмотренных в Тени. Надо ли говорить, что в такие моменты Мариан хотела провалиться сквозь землю или уйти в церковный монастырь, где не будет никаких добрых, чутких, понимающих и красивых целителей, чтобы испытывать ее терпение.

Но над всем этим эмоциональным непотребством возвышалось чудесное чувство, которое каменной плитой прижимало Хоук к земле, не отпуская ее гулять по небу. Даже не чувство, а… внутреннее ограничение, от присутствия которого некуда было деться.
Она любила Андерса, но пока не настолько отчаялась, чтобы рисковать их близкой дружбой.
Самым неприятным во всей этой ситуации было то, что Андерс никогда не давал однозначных ответов. Мариан списывала это на его вежливость и нежелание ее обидеть, но так было только хуже. Вряд ли она была бы счастлива, если бы в один прекрасный день Андерс с порога лечебницы заявил ей, что между ними ничего быть не может, их двусмысленный флирт и не менее двусмысленные касания – это то, что практикуют все хорошие товарищи, а она просто придумывает всякое. Тем не менее, это внесло бы хоть какую-то ясность в их отношения, сделавшие заметный скачок за время, прошедшее с их первой встречи – ну да, той самой, когда он ее отшил.

Не то чтобы Хоук была злопамятной.

Он не говорил ни твердое «да», ни однозначное «нет». Он обнимал ее за плечи и прижимался губами к волосам – да-да, вот прямо как сейчас – и при этом называл ее другом. Если с намерениями Мариан все было понятно – «Андерс, я влюблена в тебя, но не знаю, как сделать так, чтобы ты перестал тупить и тоже это увидел, может, мне тебя подкараулить в переулке и засосать?», - то Андерс продолжал играть в кошки-мышки. Просто он был дурачок, наверное. За неимением других это было единственным разумным объяснением, которое Хоук могла придумать.
«А еще есть Справедливость, - напомнила себе Мариан, прикрывая глаза и вливаясь в объятие. – Справедливость, которому никто не нравится. Может, если я принесу ему пару голов храмовников, он будет относиться ко мне благосклоннее?»

- Ммм. Я сделаю вид, что поверила, но если нам когда-нибудь доведется побывать еще и на болотах, я буду пристально за тобой наблюдать, - она изогнула бровь, не переставая ухмыляться. – Посмотрим, останешься ли ты так же верен мне и нашему делу, когда будешь по пояс стоять в болотной жиже. 
«На минуточку, но он пошел за тобой на Глубинные тропы, - продолжало издеваться подсознание. – Что может быть хуже, женщина?»
Но на Глубинных тропах хотя бы было сухо. Горький опыт и жизнь в деревне научили Мариан, что дождливые летние дни, долгие половодья и заболачивание подрывают фермерский дух покруче каких-то порождений тьмы. Вспомните старину Барлина, который «срать хотел на этих уродов, у него капканов целый склад, тыковки и брюква важнее вашей войны, вашего короля, ваших задниц, и вообще, пшли вон с моих полей». Хороший был мужик, этот Барлин. Мировой.

Отпустив Андерса, Хоук проводила его глазами, убедилась, что он скрылся в темноте палатки – и только потом ткнулась лицом в колени и позволила себе прокричаться внутрь. Хвала Создателю, ее немного попустило. Технично поднявшись на ноги, спрятав ножик за пояс и подобрав посох, Мариан отряхнула одежду от пыли и напустила на себя самый невозмутимый вид – ее крутости позавидовал бы Варрик.
- Не будем отходить слишком далеко, - Хоук бросила взгляд на палатку, где видел седьмой сон их низкорослый друг. – Не сомневаюсь, что своим храпом Варрик отпугнет любое глубинное чудище, но лучше не рисковать.
Выбор у них был небольшой: перекресток, где они разбили лагерь, был завален с двух сторон массивными каменными обломками – оставалось идти либо прямо, либо возвращаться назад. Мариан была из рисковых: дав глазам время привыкнуть к темноте, она двинулась вперед, ориентируясь на тихий писк, раздающийся во мраке.

Мысли о нормальной еде вгоняли Хоук в тоску – она была из тех людей, которые умели хорошо готовить и при этом сами любили вкусно покушать. Положив ладонь на урчащий живот и призвав его к дисциплине, она вспомнила о всех маминых пирожках, пирогах и похлебках, от которых отказывалась в детстве, ссылаясь на сытость. Вспомнила и попросила у них прощения.
- Блинчиков напечем, - мечтательно прикрыв глаза и промычав что-то под нос, согласилась Мариан. – Свинку зажарим. Выкатим из погребов «Висельника» самую большую и самую дорогую бочку эля! А еще накупим тех дурацких орлейских печенюшек, как их там… макароны? Всегда хотела попробовать, – в ответ на упоминание гастрономических изысков живот Хоук осуждающе издал еще один душераздирающий звук. – Так, мне лучше прекратить, а то мой желудок начнет есть сам себя.

Самым тягостным в их блужданиях по лабиринтам было то, что Мариан, будучи человеком оптимистичным, всякий раз надеялась, что за следующим поворотом они ну обязательно наткнутся на что-то, что их экспедиция уже встречала во время спуска сюда и что направит их заблудшие и задолбавшиеся души на путь истинный. И всякий раз Хоук разочаровывалась: обступающие их стены и редкие наросты лириума, ползущие по камням, выглядели настолько непримечательно, что Мариан уже давно бросила попытки разглядеть в них что-то знакомое.

- Знаешь, - вполголоса начала Хоук, чтобы развеять тишину, - ты так легко об этом рассказывал, а мне все еще сложно поверить в то, что ты лично знаком с Героем Ферелдена. Для простых смертных вроде меня он легенда во плоти и спаситель родины, а это вам не шуточки, - она улыбнулась, оглядываясь на Андерса. – Какой он на самом деле? Наверняка с чувством юмора, раз уж он собрал вокруг себя такую компанию.
Что-то ей это напомнило. Сравнение было таким очевидным и, в то же время, размытым, что Мариан решила не заострять на нем внимания.

Писк доносился отовсюду, но в темноте было сложно разглядеть его непосредственный источник. Хоук не зажигала свет в навершии посоха, боясь спугнуть розовых засранцев раньше времени, но это не упрощало ей задачу. Изображая сложный мыслительный процесс, она прижала палец к губам и посмотрела на Андерса задумчивым взглядом:
- Ты не можешь их почувствовать? Нагов, то есть. Так же, как и порождений тьмы, - по нечитаемому выражению лица Хоук невозможно было понять, стебется она или говорит всерьез. – Мне всегда было интересно, как работает это твое серостражеское «шестое чувство»…

+1


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Пыльная быль » Идти на свет [24 Царепутя, 9:31 ВД]