НОВОСТИ

06.08. 20 месяцев игры: сборник цитат, дискорд канал и статистика!


Рейтинг: 18+


Вниз

Dragon Age: We are one

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Пыльная быль » Идти на свет [24 Царепутя, 9:31 ВД]


Идти на свет [24 Царепутя, 9:31 ВД]

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

https://i.ibb.co/rQp8Kct/image.jpg

Идти на свет [24 Царепутя, 9:31 ВД]

Время суток и погода: по-подземному неопределенно, сумрачно и тошно
Место: Глубинные тропы под территорией Вольной Марки
Участники: Андерс, Мариан Хоук
Аннотация: никто не обещал, что в экспедиции будет просто. Никто не предупреждал заранее, что братья — и старшие, и младшие — обеспечат столько невеселых сюрпризов и забот.
Они нашли желаемое, но их ряды поредели, и теперь остается только вернуться обратно.

+1

2

Кое-что они выяснили очень скоро – на Глубинных тропах притуплялось ощущение времени.

К этому оказался восприимчив даже Варрик, над которым великий «Камень» должен был вроде как смилостивиться; он жаловался на то, что уже давно перестал понимать, когда там день, когда ночь и вообще, он же не раз им говорил, что считает своих предков чокнутыми. Мариан была с ним солидарна.
Этой ночью была ее очередь караулить, а кривенькую палатку оккупировали Андерс и Варрик: сидя у костра, Хоук ковыряла охотничьим ножиком по древку посоха, который добыла во время одного из рейдов на запертые хранилища Глубинных троп. Она вырезала руны по памяти – старые охранные символы, которым научил ее отец, такие достаточно напитать магией, чтобы заработали – и доведенные до автоматизма действия в какой-то мере отвлекали ее от горькой и суровой действительности. Старый посох она повредила еще во время битвы с каменной хреновиной и теперь была жуть как рада находке – хоть что-то хорошее среди беспросветного мрака, ну в самом деле.

В темноте, до которой не мог добраться свет костра, что-то тихо зашуршало, но Мариан даже не дернулась на звук. «Да заебало уже» - подумала она вместо этого, подбирая с земли камушек и слепо кидая его туда, откуда доносился шорох. «Что-то» тихо пискнуло и разбежалось топотом крошечных лапок по каменному полу. Надо бы потом разведать окрестности – вдруг получится наловить чего к завтраку. 
За неделю слепых блужданий во тьме подземных коридоров Хоук научилась отличать шебуршание нагов от резвого бега глубинных охотников. Это был недобрый симптом. Еще немного - и они все тут поедут кукухой, сидя без солнца и на наговой диете. В последнее время Хоук перестала чувствовать вкус еды и все чаще заглядывалась на глубинные грибы как на потенциальный источник гастрономического разнообразия.

На самом деле, Мариан была подавлена.

Приятным в этой ситуации было только то, что она понимала и принимала упаднические настроения, которые одолевали ее последние дни. Понимала настолько хорошо, что ей удавалось шутить шутки о бедственности их положения и продолжать идти дальше в надежде, что завтра, ну вот точно завтра они отыщут выход и покинут эти бездушные коридоры только для того, чтобы навеки вечные забыть, блять, к ним дорогу. Хоук обещала, что потом обязательно сходит в церковь и поблагодарит Создателя за то, что он придумал солнышко, чистый воздух, деревья и цветочки – всю ту роскошь наземной жизни, которую презирали вечно царящие здесь тьма и запустение. Варрик был прав: подавляющая часть его сородичей – долбанутые. Как можно всю жизнь прожить в таких условиях было выше понимания Мариан.

Но ни жесткая поверхность постеленных поверх камня спальных мешков, ни вездесущая вонь нажьей шерсти, ни гуляющее по коридорам эхо не мешали спать так, как это делали собственные же мысли.

Мариан пыталась думать о слишком многих вещах - и из-за этого не могла сосредоточиться ни на чем конкретном; тревожное состояние, от которого Хоук все силилась избавиться путем подсчета воображаемых овец, но тщетно. Она собирала мысли как бусы и пыталась нанизать их на нитку, но потом на нее вновь со всей силой наваливалось безрадостное настоящее – «мы потерялись на Глубинных тропах, брат Варрика – мудак, мы все заразимся Скверной и умрем» - и бусины рассыпались, голова тут же пустела. Кто-то сказал бы, что это даже хорошо (меньше думаешь – крепче спишь!), но бойкий ум Мариан слишком привык лихорадочно соображать и принимать решения – вынужденное бездействие и неопределенность же сводили ее с ума.
Была, впрочем, одна четкая мысль, которая никак не покидала ее головы.

«Что я скажу маме, когда вернусь домой?»

Ответственность старшего ребенка, которого с самого детства учат заботиться о младших, не давать их в обиду, воспитывать и оберегать – тот груз, который Хоук носила на своих плечах с тех самых пор, как родились Бетани и Карвер. Она любила их, каждого по-своему: Бетани – за кроткий нрав, засранца Карвера – за храбрость и честность; и за обоих самоотверженная Мариан готова была расшибиться в лепешку, разобрать на камешки самую высокую гору, встать против любого врага, потому что понимала – ближе брата и сестры у нее не будет никого.

Пять дней назад она отдала Карвера Серым Стражам.
Вот уже пять дней как она официально проебалась по всем фронтам в роли ответственной старшей сестры. Молодец, Хоук. Штандарт ферелденской армии тебе в руки.
Мариан на секунду охватила такая тупая и беспричинная злость, что она чуть не порезалась, слишком усердно выводя лезвием на древке защитную руну. Закрыла глаза, взяла паузу. Дождалась штиля в голове, успокоила сердце, выровняла дыхание – и продолжила.
Не думать о грядущем было легко - Мариан привыкла решать проблемы по мере их поступления. Она умела топить очаг отсыревшими дровами, варить кашу из потрошков для пса и выбивать из должников деньги. Ничто из этого, однако, не могло подготовить ее к выживанию на Глубинных тропах.

Несомненный плюс жизни в темноте – у вас невероятно обостряется слух. Процессу самобичевания помешал звук тихих шагов, который Хоук в ином случае и не расслышала бы, а так – пришлось обернуться.
Что-то оставалось неизменным даже на Глубинных тропах. 

- Не спится? Или ощутил близость порождений тьмы и спешишь спасти меня от погибели? – пошутила Хоук. Попыталась. Шутка получилась вялой, но это можно было списать на усталость. - Надеюсь, что все-таки нет.
Она подвинулась на расстеленном плаще, уступая место, и отложила посох с ножом в сторону. Заметив, что костер гаснет, задумчиво поворошила дрова палочкой. Простые действия еще никогда не казались ей такими важными.
Что-то оставалось неизменным даже на Глубинных тропах, да – и даже сейчас Мариан приятно было видеть Андерса. Приятно - и отчего-то тяжело.
Когда их экспедиция только началась, она шутки ради взялась считать случаи, когда Андерс говорил о своей ненависти к Глубинным тропам. К концу первой недели счет был приличный – Мариан было бы совестно за то, что она все-таки зазвала Андерса в это неприятное путешествие, если бы тогда она не верила в благоприятный исход этой затеи.
Зато теперь… Теперь ей было стыдно. По-хорошему, в такой жопе они оказались из-за Бартранда, этого плешивого мудозвона, – прости Варрик – но ведь Андерс был здесь в первую очередь из-за нее. 
«Как и Карвер».
- Знаешь, я тебя так и не поблагодарила. За Карвера. Если бы не ты, все могло бы закончиться намного хуже. Спасибо. – Хоук улыбнулась ему – та малая благодарность, которую она могла предложить, не ударившись в рефлексию о сомнительности принятого решения. – И… извини. Ты, наверное, уже сто раз пожалел о том, что вообще согласился пойти. Даже не пытайся врать, - рассмеялась – это было не так сложно. - Я сама жалею.

+1

3

Соприкосновение с прошлым имело мало приятного: быть знакомым с сутью не значило быть привычным.

Андерсу казалось, что даже у ненависти есть мерило, должно же оно быть — какая-нибудь далеко не призрачная грань, дальше которой лежит только перекручивание одних и тех же мыслей и доводов по кругу; это суждение существовало как концепция, но мало подкреплялось на деле — еще одно подтверждение он получал в течение всех этих дней.
Глубинные тропы оставались поводом для неприязни настолько всеобъемлющей, что не отправиться обратно на поверхность в течение первой недели ему помешало только чувство глубокой ответственности перед Хоук; только тот решительный выбор, который дался ему внезапным порывом и долгой полемикой со Справедливостью вместо здорового сна после. То щемяще-важное воспоминание о ладони Мариан в его руке до сих пор оставалось с ним, но отвращения к фантазии древних гномьих землекопов от этого меньше не становилось.
Наверное, раньше все-таки было проще: когда его не беспокоило ничего, кроме собственного благополучия да сохранности бесценной шкурки сэра Ланселапа, и когда он еще не до конца осознавал, во что именно вляпался. Теперь это обоснованно навевало совсем гнетущие настроения — где-то в Киркволле его дожидалась милая Горжетка, и ей хотелось искренне позавидовать. О своем тесном углу в лечебнице, теперь обзаведшимся очарованием воспоминаний, оставалось только мечтать.
А еще темнота и одиночество смутно напоминали карцер в Кинлохе. Пусть даже там не водилось порождений тьмы и паскудных гномов с коварными замашками, но тягостное ощущение пустоты и тишины было ему хорошо знакомо. Слишком хорошо, чтобы не проложить очевидные параллели.
Об этом Андерс старался не думать. И это было сложнее всего, потому что времени для тоскливых размышлений между скитаниями и скитаниями у них теперь оказалось вдоволь.

Еще до экспедиции Мариан приснился сон; она упоминала его вскользь в тот день, когда они вдруг разрешили все (или почти все) невысказанные вопросы и договорились о грядущем, и сон этот долго не шел у него из головы. Теперь это представлялось в еще более насыщенных тонах мрачного символизма и служило напоминанием, что в реальности все получилось не менее дерьмово, пусть даже и не совсем так: наги до сих пор не попытались никого покормить, Скверной заразились не все, а большая часть бед прилетела им с гадской улыбочки Бартранда и его напористой руки, толкающей дверь. Тот взял и оказался придурком, каких еще поискать; откровенно говоря, Хоук-младший тоже старался соответствовать этому определению изо всех сил, но…
Им не за что было друг друга любить — Карвер, постоянно щерившийся на любые напоминания об отсутствии у него наследственного таланта, не стремился разделить их позицию, и это не нравилось ни Андерсу, ни Справедливости. Но пожелать ему такой судьбы было сложно. В свое время, выбирая между смертью и Орденом, Андерс даже не стал задумываться, и это было и оставалось единственным, что он смог предложить сейчас — единственным, но не лучшим. 
Потом Андерс вспоминал, что на месте Карвера могла быть Мариан. Вспоминал и чувствовал, как что-то мелко скребется за грудной клеткой, царапает и сбивается в комок; предательское облегчение от того, что все сложилось иначе, не являлось ни одним из допустимых открытых чувств.
Он никогда, никогда не сказал бы ей вертевшееся на языке «по крайней мере, хорошо, что это была не ты».

Под землей все делалось иначе — после дней, проведенных в попытках найти верную дорогу или хотя бы какую-нибудь прямую дорогу вообще, не приводящую к новым развилками, не хотелось уже даже спать. Жизнь становилась все больше похожа на тягостное соблюдение базовых потребностей: заставить себя поесть, заставить себя отдохнуть, заставить себя брести навстречу призрачному свету и выживанию, потому что даже умирать здесь было зазорно. Андерс со скептицизмом относился к нерушимой традиции Стражей уходить на тропы, когда Скверна совсем доконает: худший способ обставить свою бесславную смерть сложно было придумать.

А еще бодрствовать на свету было лучше, чем в кромешной тьме. В компании, не наедине с собственными мыслями — вдвойне.
Щурясь и прикрываясь рукой, он вышел к костру.

— Если бы это были порождения тьмы, мы могли бы их пристукнуть, — Андерс говорил с каким-то полусерьезным сожалением, усаживаясь рядом с Мариан и протирая глаза. — С Варриком так нельзя. Ничего не имею против Варрика, но… серьезно, неужели все гномы храпят? Знал я одного. Он надирался вдрызг и издавал такие чудовищные звуки, что обзавидовался бы любой Архидемон.

Они шутили все — чтобы не тронуться умом, в первую очередь; наверное, со стороны их попытки могли показаться несколько… устрашающими в своем несоответствии ситуации. Андерс собирался спросить об этом у Справедливости, но засомневался в приемлемом ответе: в отношении юмора духи мыслили совершенно различными категориями.
Воспоминания об Огрене заставили его усмехнуться мягко и блекло; отчего-то он не особо жаждал знать, чем сейчас жили те, с кем он виделся раньше едва ли не каждый день. Даже если бы с Карвером все было в порядке и беседа со Страудом ограничилась парой нейтральных фраз, вряд ли бы он спросил.
По этому поводу у него было легкое сердце.
Сейчас такого нельзя было сказать о Хоук.

Собираясь ответить ей отрицательно, Андерс вдруг осекся на полуслове. Видимо, Мариан уже узнала его достаточно хорошо, чтобы сделать такое предположение и не ошибиться; он не собирался ее обманывать, но и не хотел огорчать. Ей и без того достало причин для печалей — если так разобраться, то из них троих Андерс отделался меньшим.
Вот бы еще его больные излечивались сами собой на подходе к лечебнице, без целителя, без всего.

— Не стоит, — он кивнул в ответ на благодарность как-то нескладно, потому что существовали вещи, за которые действительно не нужно было благодарить. — И никто не мог знать, Мариан.
«Я мог. Но у меня все равно не вышло бы тебя отговорить».

То, что происходило сейчас, не могло не угнетать, и все-таки Андерс по-настоящему сочувствовал Хоук. Не ее виной было, что один из Тетрасов повел себя как последняя тварь, но она все равно продолжала разделять большую часть этой вины.
Хотелось, чтобы она перестала терзаться хотя бы из-за него. В конце концов, присоединиться к экспедиции было его идеей.

— Знаешь, о чем я жалею на самом деле? О том, что мы застряли здесь. О том, что мне рожа Бартранда сразу не понравилась, но я подумал: преувеличиваю, наверное. О том, что других решений не было, — уточнять, что речь идет о ее брате, Андерс не стал — Мариан поймет и без того. Он помолчал немного, раздумывая, стоило ли продолжать это ворошить. Вздохнул и заговорил снова, и голос у него был как у человека, уверенного в своих словах; спокойный, пусть и усталый. — Но не о том, что предложил тебе свою компанию. Не бери в голову, правда.

Он улыбнулся в ответ, глядя на то, как беспорядочно мечутся по стенам тени от огня. Все бы отдал, чтобы не видеть уже ни этих теней, ни этих стен, как же они опостылели.

— Мы отсюда выберемся, — Андерс не спрашивал, а утверждал, потому что только на утверждениях и держалась их вера в благополучный исход. По-честному следовало бы добавить «…если не поубиваем друг друга от отчаяния», но оно было совсем не к месту сейчас. — Только давай больше никогда такого не делать?
Под «таким» он подразумевал Глубинные тропы, конечно: вряд ли в этом мире существовал хоть один человек, способный в принципе отговорить Мариан Хоук от сомнительных мероприятий.

+1

4

- А вот у меня иммунитет к храпу, - Мариан пожала плечами, мечтательно о чем-то вздохнув. - Варриков храп – музыка для моих уставших ушей по сравнению с теми концертами, что выдает спящий дядюшка Гамлен. Он любому гному фору даст, отвечаю.

Посмеявшись, Хоук положила голову Андерсу на плечо. Для нее это было совершенно обычным дружеским жестом – до неприличия тактильная Мариан могла так же лечь на грудь Изабеле, чтобы пожаловаться ей на свою безответную любовь. Да и несколько недель на Глубинных тропах впритирку и вплотную друг к другу в какой-то степени сгладили нервозность, которую Мариан испытывала при телесных контактах с Андерсом: если и оставалось какое-то смущение, то Хоук предпочла не обращать на него внимания. Ей очень не хватало… чего-то такого. Не с Варриком же обниматься, в самом деле. Бьянка ее убьет.

- Да выберемся, конечно. И больше сюда не придем, - как бы между делом подтвердила Мариан - несмотря на трагизм ситуации, она никогда не теряла надежды и верила в убойную силу своего пробивного характера; то, что характер нынче немного подводил, было делом десятым. – Но меня не это беспокоит. То есть, беспокоит, но не в первую очередь.

Она собиралась спросить о том, о чем, наверное, вообще не стоит спрашивать. Отец рассказывал ей, что существуют тайны, которые могут принадлежать не только тебе – оттого так важно хранить их за семью замками. Таинство обряда посвящения в Круг, когда у юного мага берут каплю крови для филактерии. Церемонии церковных сестер, которые они проводят за закрытыми дверями и вдали от паствы. Загадка страшного клейма Усмиренных, после которого их чувства впадают в вечный сон. Теперь – секрет Серых Стражей.

Хоук помнила, как Карвер рассказывал ей о битве под Остагаром, в которой полегли почти все Серые Стражи Ферелдена. Как бесстрашно они рвались в бой, как горели у них глаза, как сияли грифоны на их серебряных доспехах - и как угасла надежда вместе со вспыхнувшим сигнальным огнем башни Ишала, когда отчаянный зов о помощи так и остался неуслышанным. Это не было легендой, но в изложении менестрелей и рассказчиков звучало так же красиво и трагично; настоящие же истории появились много позже – вместе с великим подвигом Героя Ферелдена.
Насмотревшись на мерзких порождений тьмы и нагулявшись по заброшенным подземельям гномов, Хоук как-то быстро перестала верить в такую романтику. Для нее Стражи все еще были храбрыми и отчаянными войнами, но в их жизни было куда больше мерзости, чем она могла себе представить. То, что она увидела при побеге из Лотеринга год назад, было ничтожной мелочью по сравнению с нескончаемой скверной серостражеских будней.
Неудивительно, что Андерс решил сбежать.

- Он может и не выжить, да? – Мариан говорила очень спокойно, но не подняла головы – это был один из тех редких случаев, когда она избегала встречаться с Андерсом глазами. – Ты на это намекнул. Еще тогда, когда Карверу стало худо. «Процесс превращения в Стража неприятен и необратим», что-то такое.
«Ты же выжил, - хотелось сказать ей, - и замечательно выглядишь. Даже очень замечательно. Так замечательно, что я залипаю».
Костер мирно трещал о чем-то своем. Хоук вдруг ощутила ужасную потребность нажраться до потери сознания, а потом отыскать Карвера, встряхнуть его за плечи и сказать, что она всегда гордилась им. Что он засранец, но она его очень любит. И мама тоже любит. И отец бы им тоже гордился, а все остальное - эти дурацкие ссоры, склоки, сестринско-братская потебня – ерунда собачья.
Ей вдруг резко поплохело, когда она поняла, что возможности сказать ему все это может больше и не представиться.
Хоук устало прикрыла глаза. 

- Ты мало говоришь о своей жизни в Ордене, - беззлобно пожаловалась Мариан, удобнее устроив голову – перья накидки щекотали ей щеку и нос, из-за этого глаза слезились. – Все так плохо? Вдруг теперь моего брата ждут невкусные завтраки и круглосуточные смены в компании людей, которые не любят котов. Да тот же Страуд, например. Суровый малый.
Костер трещал – в этих звуках, помноженных на пустоту длинных коридоров и тихого зала, в котором они разбили лагерь, Хоук слышала тихий кашель, совсем почти как человеческий. Ей стало лень сдвигаться с места – уж больно хорошо она пригрелась на чужом плече; вместо того, чтобы ковырнуть хворост палкой, Мариан слабо взмахнула ладонью и накормила огонь от собственных сил. Возможность творить магию была одной из немногих вещей, что до сих пор радовали ее в вынужденных блужданиях по коридорам - для Хоук это было так же естественно, как дыхание.
Иногда ей приходилось ограничивать свои силы: опасно швыряться огнем и камнями там, где в любой момент на тебя может обрушиться древний гномий потолок.

- И вообще, - тихо фыркнув, Хоук мягко боднула Андерса в бок – возможность подурачиться посреди беспросветной тьмы теперь тоже казалась ей чем-то невероятно драгоценным, - я, может, тобой восхищаюсь и жажду слышать о приключениях, а ты. Небось братался с самим Героем Ферелдена и просто не хочешь об этом рассказывать, подлец.
Своими шутками Мариан всегда оставляла Андерсу возможность отступить: отшутиться без опасений ее обидеть, если тема разговора покажется ему неприятной – чуткая и внимательная Хоук предусмотрела даже это.
На задней стенке сознания в свете костра танцевали тени и Мариан было почти хорошо, почти спокойно – если бы не странная беспричинная тревога, крепко засевшая в подкорке.
«Почти как Скверна», - грустно подумала Хоук.

+1

5

У огня и за завязавшимся разговором Андерсу совсем расхотелось спать — вообще «совсем».
Голова Мариан лежала у него на плече, и это было приятно. Простые и человеческие вещи здесь красились в совсем другие тона — если и было что-то положительное в этих бесплотных попытках найти выход наружу и не быть скормленным порождениям тьмы в процессе, то только неплохая компания; по крайней мере, они еще ни разу не устроили драку за палатку и не пытались умыкнуть чужой обед. Хотя это наверняка придало бы застопорившейся ситуации немного новизны...   

В конце концов, отсутствие разнообразия донимало их всех. Последним ярким событием — и в прямом, и в переносном смысле — в нынешних темных буднях оставалась встреча со Стражами, и потому вопрос об этом не стал для Андерса неожиданностью. Скорее он молчаливо ожидал, пока Мариан наберется решительности и спросит о чем-то подобном, потому что больше некому было рассказывать ей о тонкостях становления Стражем, как и некому было понимать, что ожидает Карвера после — если бы она решила не узнавать, он понял бы тоже и не стал бы предупреждать ее о возможных... последствиях. По крайней мере, до тех пор, пока они не вернутся наконец в Киркволл.
Тем хуже оказалось, что сейчас он не мог сказать ей ничего воодушевляющего. Хоук была невозмутима настолько, насколько вообще может быть невозмутим человек, так внезапно и безнадежно потерявший второго члена семьи — здесь, мучаясь в неизвестности своего и чужого будущего, ожидая новостей без срока и обратного адреса, она все равно умудрялась держать лицо, и это было еще одним поводом для уважения. Андерсу было жаль, что все получилось именно так.
Спрашивать о таком вряд ли просто. Он сразу решил, что утешать ее обнадеживающей ложью было бы сейчас неправильно и жестоко.

— Может, — ответил Андерс честно, поворачивая голову и подбородком касаясь ее волос. — Но без Стражей у него не было бы никакого шанса. Нужно верить, что Карвер справится.
Ему совсем не хотелось рассуждать вслух, насколько непредсказуем результат ритуала для рекрутов: как девушка, мечтавшая об этом дне и потому пришедшая по зову сердца с доблестью и клятвами за плечами — уж в ней-то никто не сомневался! — некрасиво падает замертво, а он просыпается через десяток часов с трещащей по швам головой, мечтает о зажаренной курице и с облегчением думает «надо же, сработало!».
Объективно из нее вышел бы гораздо лучший Страж.
Из Карвера, если тому хватит везения и иронии вечно забавляющегося Создателя, наверняка выйдет тоже. Одно стоило знать точно: не существует ни выверенного алгоритма, ни способа предугадать заранее, чем обернется этот вызов судьбе и здравому смыслу — оставалось только надеяться на лучшее.

Андерс закинул руку Хоук за спину и легко потрепал по плечу — мол, прорвемся. И мы, и твой бедовый братец.
Другого выбора у них просто не было.
А еще ему приходилось теперь разгребать последствия своей несдержанности, потому что Мариан всегда слушала слишком внимательно и слишком многое запомнила из тех редких рассказов про Орден, где очевидно не встречалось ничего хвалебного и торжественного; если бы он знал заранее, то стал бы говорить об этом еще меньше. Его мрачных слов в момент передачи Карвера и без того хватило бы с лихвой.
Хотя знай он хоть что-то заранее, они бы вообще никуда не пошли — эта мысль оставалась такой невеселой, что раскручивать ее было попросту опасно: в их экспедиции было слишком много этих «если бы», и слишком мало «именно так».

— Ну почему плохо? — Андерс говорил очень понимающе, едва пожав плечами, чтобы не побеспокоить Хоук. — Я ведь один сбежал. Вот Страуду, наверное, все нравится. Даже если у него на лице это не написано.
«А еще карты у него, если честно, дерьмо».

— Завтраки, конечно, так себе, но… даже там можно найти друзей по интересам. Хотя бы есть из кого выбирать: у нас был гном с выпивкой вместо крови и гномка, еще до Ордена отметившая свои поминки, чокнутая долийка, сын бывшего пособника Логейна, Страж-командор собственной персоной. И Справедливость. Правда, не совсем правильно называть его Стражем…
Вспоминая те времена, когда дух в разлагающемся теле донимал его вопросами об устройстве мира смертных, Андерс всегда чувствовал себя виноватым и ответственным за все произошедшие изменения. Справедливость и тогда говорил о мести; желание поквитаться за смерть Кристоффа стало основой его существования, но он все равно вел и ставил себя иначе, чем сейчас — даже радость от выплавленного в кольцо куска лириума сменилась свирепым торжеством от пары свернутых храмовничьих голов, и это было не очень хорошо. Если серьезно — совсем паршиво.
Они продолжали разделять одни и те же взгляды, храмовников не жалел никто; но иногда…
Думать об этом можно было очень долго — и лучше не сейчас.

— Извини, — Андерс представил, как могла сейчас увидеть Хоук обитателей Башни Бдения с его слов, и картина эта не внушала доверия. Она и тогда не внушала, но право слово, разве это кого-нибудь волновало? Вот его самого точно нет. — Наверное, это звучит не очень-то здорово, хотя на самом деле они неплохие ребята.
«К Карверу, по крайней мере, не приставят соглядатая из-за того, что он умеет делать магические штуки и послал Круг куда подальше».

Воспоминаний у него оставалось достаточно: все-таки с тех пор минуло не так много времени, как казалось, а еще очередные подземные похождения навевали стойкие и труднопреодолимые ассоциации. Он до сих пор не имел желания пояснять, почему его личная карьера в Ордене закончилась печально и почему Карверу, если тот выживет, вряд ли грозит подобный исход: но Мариан никогда не была навязчивой в своем любопытстве — тычок в бок все еще ощущался как намек, который не обязывал к чистосердечному признанию, и за это он был ей благодарен.
— Ладно, ладно. Ты меня раскусила, — лукаво усмехаясь, признался Андерс как на духу, легко сдул тоже щекочущую нос прядь ее волос. — На самом деле, я сбежал не от обетов и Глубинных троп, а от поклонниц. Кто бы стал искать меня в Клоаке?

Ночь — или то, что они за нее принимали, пытаясь не запутаться во времени суток — грозила быть долгой. Наверное, в таких случаях любого потянуло бы на откровения, или просто ему хотелось представлять уже какую угодно ситуацию, кроме настоящей. Еще ему казалось, будто молчание приведет к той самой точке, которую они уже самозабвенно протоптали — точке сожалений, печалей и дурного расположения духа.
Мариан он доверял — она вряд ли вынашивала какой-то коварный план.
Андерс поколебался еще мгновение, прежде чем предложить.

— Хочешь, расскажу тебе про Черные болота? Только не обещаю, что это будет чистейшей правдой. Я же подлец, обязательно чего-нибудь насочиняю.
Он не преследовал каких-то скрытых целей, выбирая именно этот эпизод из их приключений со Стражем-командором — просто очередное обсуждение Глубинных троп на Глубинных тропах звучало бы не совсем здорово.

Отредактировано Андерс (2019-02-11 11:55:47)

+1

6

Спокойствие копилось тяжело, тягуче, недвижимо. Впервые Мариан не пыталась отторгнуть одолевшую ее сонную покорность, потому что рядом с Андерсом она не казалась чем-то болезненным – просто возможностью перевести дыхание и подумать, не позволяя мыслям раствориться в гулкой тишине.

- Карвер пригрозил мне, что пойдет в храмовники, если я не возьму его с собой. Он себе это в голову вбил после того, как узнал, что отец назвал его в честь храмовника, который помог ему бежать из Круга, - вспомнила Хоук, медленно моргая на костер затуманенным взглядом. Она никогда не выносила сор из избы и редко кому говорила о сложностях, которые возникали у нее с братом, но в случае с Андерсом ей почему-то казалось неправильным молчать о том, что ее действительно тревожит. – Я выбрала меньшее из двух зол, как мне тогда казалось.
«Я бы потеряла его в любом случае, - малодушно подумала Мариан, - так мы хотя бы не разругались до смертных обид».

До этого момента Хоук свято верила в то, что лучше всего горести и неудачи она переживает в одиночестве, но присутствие Андерса почему-то не было обременительным – как и это объятие, как и эта негласная поддержка, которую она редко принимала от других как данность. Мариан отмечала это про себя с удивлением, но время, проведенное с ним, заряжало ее, а не утомляло; и дело тут было вовсе не в ее тихой влюбленности.
Просто Андерс говорил верные слова, пусть и немного странные: слушая рассказ о его сослуживцах, Мариан выразительно выгнула бровь – уж больно эти описания напомнили ей о людях, бок о бок с которыми она пережила свои лучшие злоключения.

- Ну, считай, домой попадет, - развеселившись, Хоук попыталась глянуть на Андерса, но только ткнулась носом ему в плечо. – Не в обиду нашим сказано будет, но я ведь тоже ту еще компанию собрала. Сам посуди: у нас есть гном, который врет как дышит, пиратка без штанов и корабля, всамделишная капитан стражи, светящийся в темноте эльф и… чокнутая долийка, да. Ну и мы с тобой, - отсмеявшись, Мариан вздохнула с улыбкой. - Бедный Карвер. Ему всегда везло по жизни.

Ей не хотелось возвращаться к детским воспоминаниям, когда они все были детьми и пока еще не знали, какое будущее их ждет – это было все равно, что проводить память о Карвере в последний путь. Но Хоук помнила, как он рвался в армию короля и с каким восхищением говорил о Стражах даже после того, как те были разбиты: храбрый и горячный, тогда он не боялся ни смерти, ни войны. Мариан надеялась, что из него выйдет хороший Страж: Карвер мог быть безрассудным и упрямым, но в одном ему отказать было невозможно – в отваге, которой хватило бы на десятерых.

Не иначе как Глубинные тропы подарили Андерсу способность разить ее словами прямо в цель: думы о сердечных ранах были благополучно забыты в тревогах об их бедственном положении, пока Андерс не вздумал шутить на очень. Болезненную. Тему.
- В смысле "кто"? Я же тебя нашла, - Мариан просто не могла ему не подыграть. Вот бы Андерс шутил так почаще, в самом деле. – Знаешь, я врала тебе все это время. Карты были всего лишь прикрытием. Я спустилась в Клоаку, чтобы похитить твое сердце, но кошки уже давно сделали это за меня. Я до сих пор не оправилась после такого удара.   
Она аж зажмурилась от удовольствия, прекрасно зная, что Андерс не увидит этого ехидного выражения на ее лице. Самым забавным во всем этом было то, что, шутя, Мариан вовсе не шутила. Это была вершина самоиронии. Сверкающий самоцвет в коллекции ее подкатов. Чистейший концентрат неразделенной любви.

В последнее время Хоук проявляла несвойственную людям ее пламенного темперамента стойкость. Она могла казаться веселым и непринужденным человеком, великолепным лидером, не знающим сердечных мук, но она немного (много) страдала – этот печальный факт тонул в воистину безграничных запасах ее терпения. То, что не давалось ей в руки сразу, Мариан брала измором, выбивая бреши в глухой обороне - заботой ли, чуткостью или искренним соучастием. Несмотря на кажущуюся беспечность, Хоук хорошо помнила давний, самый-самый первый разговор с Андерсом, когда он ее отшил. Обижаться на него за это спустя месяцы дружбы и взаимовыручки было глупо, но Мариан все помнила – и делала выводы.
Настойчивость могла спугнуть что-то тихое и прекрасное, шелестевшее между ними в последнее время. Поэтому даже сейчас она не злоупотребляла ситуацией, довольствуясь той долей близости, что Андерс готов был отмерить. Обнадеживающая рука на ее плече. Едва заметный наклон головы, чтобы быть ближе. Мариан подмечала все это, такими же маленькими шажками шла навстречу – и в отношении Андерса это было лучшей тактикой из всех, что она могла избрать.

- Черные болота? Ну и название. Там, наверное, все еще хуже, чем в Клоаке, - Хоук улыбнулась, но не стала отказываться – как будто у нее вообще могла возникнуть такая мысль. – Но ты расскажи, пожалуйста. И ничего страшного, если решишь чего-нибудь насочинять – это же священное право любого рассказчика. 

Хоук часто рассказывала Андерсу смешные и не очень истории из лотерингского прошлого, ведь он был прекрасным слушателем и потому что… потому что она любила говорить, ладно: Варрик не был единственным балаболом в их дружной братии, но Мариан хотя бы не приукрашивала свои рассказы. Как однажды они с отцом чуть не пожгли подлесок, практикуя огненные заклинания; как соседский мальчишка срезал Бетани косы и Хоук гнала его метлой по всему двору; как за месяц до побега из Лотеринга в деревню пришел кунари, которого потом держали в клетке на потеху селянам – ходили слухи, что после его освободил Герой Ферелдена и они вместе спасали страну от Мора.
Но это был первый раз, когда Андерс решил – или решился? – рассказать ей о чем-то, что касалось его прошлого в Ордене. Это грело.
Может, не так уж и плохо, что они застряли на Глубинных тропах?

+1

7

Доверие, которым Мариан отмечала его далеко не в первый раз, было по-своему ценным: это доказывало, что все сказанное не было бесполезным, даже если теперь слова оставались единственной его помощью.
До этого она не сообщала, чем помимо кровного родства Карвер заслужил свое участие в экспедиции — помрачнев, Андерс чуть было не ляпнул запальчивое «конечно, это меньшее зло!», но вовремя спохватился и прикусил язык. Не существовало темы более наболевшей, чем столкновения магов и храмовников, однако даже они на Глубинных тропах и в сложившихся обстоятельствах теряли свою остроту.
Вдобавок этим он нагружал Хоук чуть ли не каждый раз, когда они могли выкроить время и откровенно поговорить наедине — он не уставал удивляться, насколько Мариан понимает и разделяет его убеждения, потому что в ее ответах была только искренняя заинтересованность и никаких язвительных замечаний. Когда было нужно, она просто садилась рядом и слушала, а он мог позволить себе расслабиться: не держать вечную оборону и готовность парировать чужие аргументы, перестать прощупывать почву на предмет провокаций и не спорить исступленно до хрипоты. Порой Андерсу казалось, что он злоупотребляет ее вниманием, но игнорировать это дружеское участие было сложно.

Когда все случалось наоборот — говорила и рассказывала Мариан — он никогда не ссылался на неотложные дела, не обделял ее вниманием и старался не произносить того, что могло бы ранить. Как и сейчас.
Такие моменты взаимных откровений были ему очень дороги: оказалось, что им найдется место не только в опустевшей лечебнице, но и глубоко под землей — это отчего-то тоже подпитывало надежду, что однажды закончится и такая темная ночь длиной в несколько недель.

— Тогда ты поступала правильно, — заметил Андерс тихо и серьезно, глядя куда-то дальше теней от пламени костра. Кроме игры света любоваться здесь было решительно нечем; про «некем» он бы еще поспорил. — А все остальное случилось уже потом. Вообще могло случиться с любым из нас. 
Образ Карвера в храмовничьих доспехах, загоняющего в Круги подобных его сестре, до сих пор не шел из головы; но осуждать его вслух не имело теперь смысла, потому что Серому Стражу не грозило стоять за спиной рыцаря-командора. Это была до ужасного успокаивающая мысль, еще одна из тех, которыми не принято делиться. Впрочем, Андерса никогда это не останавливало — просто на Хоук действительно распространялись некоторые исключения.
Справедливость считал, что исключений слишком много. И что Карвер — болван, которому воздалось, конечно же. Он привычно раздражался на всякое упоминание другой стороны их конфликта, но не так сильно, чтобы это могло стать проблемой.
И хорошо, что права высказываться вслух ему никто не давал.

Странно, но слова Мариан наталкивали и на какие-то отвлеченные размышления: Андерс вдруг подумал, как охарактеризовали бы его в таком же перечне сомнительных личностей, вынужденно собравшихся вместе. Раньше бы наверняка сказали что-то вроде «тот парень, который много болтает, никогда не бывает серьезным и таскает за собой кота» — недалеко от истины, он не старался показаться другим.
Теперь это можно было заменить простым и лаконичным «одержимый». Андерс не почувствовал бы даже обиды — многое изменилось. Зато Хоук, никогда не упускавшая повода для шутки, не смогла бы оставить без внимания и его несерьезное заявление о поклонницах — это он понял с опозданием, улыбаясь в ответ на ее слова как-то неопределенно.

— Получается, Горжетку ты подарила мне только затем, чтобы сократить список конкуренток? Мариан, это очень коварно с твоей стороны. Если она узнает, то никогда тебе этого не простит.
Горжетка и без того относилась к Хоук с подозрением — через поучительные интонации, которыми Андерс это произносил, пробивался смех. Ему действительно стало весело, хотя в глубине души он признавал: здесь пролегала та самая опасная грань между беззаботной шуткой и расплывчатым намеком, которых он в последнее время все чаще пытался избегать. С тех пор, как Хоук принесла сверток с котенком, что-то неуловимо менялось — нельзя было сказать, будто подобного не происходило и раньше, но так ярко чувствовать необходимость внутренних ограничений он начинал только сейчас.
Андерс точно солгал бы, заявив, что ему не нравится их с Мариан близкое общение — все было как раз наоборот: не существовало другого человека, близкого и понятного ему настолько. Просто… теперь он радовался возможности мягко сменить тему, пока сам не договорился до чего-нибудь недопустимого.

— Значит, слушай, — упершись взглядом в макушку Хоук, Андерс помолчал немного, а потом едва прижался к ней щекой; так сидеть оказалось намного удобнее, или это просто сошло за хорошее объяснение для себя. — Ты уже и сама сказала, что хорошее дело Черными болотами не назовут. И правда, ничего веселого про них не рассказывали: говорили, что вода там неживая и улыбается лицами мертвецов, петляющие дороги приводят в никуда, ветром разносятся зовущие страшные голоса и прошибают в холодный пот. А мстительные ветки глаза выкалывают, куда без этого? Еще говорили, будто любой знает, что соваться туда решат только пропащие и недалекие… или Серый Страж Кристофф, за которым мы и пошли. Я тогда еще подумал: ну и дурацкое он себе место выбрал для прогулки!

Голос у него был нарочито зловещим — таким рассказывают жуткие сказки по ночам, собрав вокруг себя любопытных и боязливых слушателей, но Мариан явно была не из последних. Андерс покосился в ее сторону и улыбнулся, даже зная, что она не видит сейчас его лица. Закрыл глаза.

— Пока мы пробирались через сырость и темноту, наш товарищ Натаниэль еще больше наводил страху: бойтесь, бойтесь злой ведьмы, которая сожрала всех жителей… или нет, они просто исчезли? Неважно. Туман наползал все больше, земля под ногами была топкой и вязкой, кроме наших голосов звуков вообще не осталось. Но Страж-командор все равно вел нас вперед. И вдруг кто-то увидел покосившуюся табличку, где дрожащей рукой нацарапали «берегись призраков!». А когда мы развернулись — все сразу и очень медленно, то увидели их: они как будто выползли из кошмаров после попойки, ужасные и чудовищные, громадные, страшные…  — его голос становился громче и крепче с каждым сказанным словом; добравшись до кульминации, Андерс сделал паузу и поднял голову, склонившись и заглядывая Хоук в глаза. Подождал еще мгновение, прежде чем буднично заявил: — …Волки. Представляешь, какое страшное разочарование я испытал? Вот так разрушаются легенды.

Андерс выразительно хмыкнул и вернулся в то положение, в котором сидел раньше. Он мысленно листал страницы своего славного и немного дикого прошлого, когда еще не было ни тяжелых киркволльских будней, ни призывающих к действию и отрицанию всего человеческого голосов в голове; безнадежно ушедшее будто понемногу просачивалось в настоящее и происходило снова, пусть даже на самом деле их окружали только каменные стены, спертый воздух и мерный треск костра — никаких зловещих пейзажей. Это было странно. Это было… кажется, даже важно по-своему.
Возможно, именно поэтому он не смог остановиться на малом. Возможно, внимание Хоук и ее живой интерес были ему приятны, Андерс не задумывался об этом сейчас, он просто рассказывал — подчистую выкладывал истории о приключениях человека, которым он когда-то был.

Про то, как к волкам потом присоединились их друзья-оборотни — оскверненные, конечно, Серым Стражам других не положено! — и даже жуткие личинки-переростки. Как они сначала находили разрывы в Завесе, а потом натолкнулись на лагерь и Кристоффа. Как уродливое до ужаса порождение тьмы, разодевшееся по последней моде, молвило человеческим голосом и затащило их в Тень, и после они долго блуждали, сражаясь и проводя подсчет поверженных врагов, и ведь он почти всех обыграл, почти! Как они излазили набитый скелетами склеп, как встретили духа, чье неравнодушие призывало освободить всех тех несчастных, попавших в ловушку тщеславной Баронессы. Как снова вернулось говорящее порождение, как их всех выбросило обратно и Кристофф вдруг чудесным образом поднялся на ноги. Как был сражен наконец могущественный демон гордыни. 

В какой-то момент Справедливость не выдержал и попробовал заявить, что все было не так и кое-кто намеренно искажает факты. Андерс только мысленно фыркнул в ответ — за ним оставались небольшие художественные преувеличения, ничего серьезного.
Просто про духа он говорил не так откровенно, как про все остальное; дело было совсем не в недоверии.

— …И вот после всего этого я сказал Кусланду, что больше никуда с ним не пойду. Решительно сказал. Обманул, конечно, — Андерс выдохнул, образно подводя под затянувшимся рассказом черту, осторожно подвигал плечом. — Мариан, ты там не устала? Извини. Я правда уже забыл, что эта история такая длинная.

+1

8

Получать поддержку все еще было слишком непривычно: правду, которая не давала ей покоя ни днями, ни ночами, Хоук буквально давила из себя. Куда проще было бы дать тревогам о Карвере время на «забыться»: это был проверенный и отработанный механизм, который щадил ее нервы и берег душевные силы. Совсем необязательно бегать к целителю всякий раз, когда ударяешься мизинцем или получаешь кулаком в табло. «Тело должно уметь лечить раны самостоятельно» - что-то такое, кажется, осторожно говорил ей отец, подразумевая далеко не простые царапины и порезы.

Сейчас, вслух проговаривая с Андерсом все то, что было в силах нарушить ее фундаментальное спокойствие, Мариан корила себя за слабость. Корила – и при этом продолжала говорить, потому что это было правильным; возможно, тем единственно верным милосердным поступком, который она могла совершить по отношению к себе самой. Пожалуй, она слишком часто переживала о том, что подумают о ней другие люди, если она проявит слабость или изменит своей оптимистичной натуре, хотя то, что она демонстрировала окружающим, давалось ей отнюдь не малым трудом над собой.

С Андерсом об этом переживать не приходилось. Он желал быть услышанным – и Мариан слушала, но, в то же время, он тоже умел найти для нее верные слова и принять тот факт, что даже ей, непоколебимой и неунывающей Хоук, бывает и плохо, и задумчиво, и вообще; он не предлагал никаких ненужных стратегий, не сторонился ее фаталистичных настроений, но просто мог побыть рядом – и это было как раз то утешение, которое Мариан находила приемлемым. А еще он как никто другой понимал, какой нешуточной трагедией стал бы для нее уход Карвера в храмовничий монастырь. Худшего сценария развития их брато-сестринских отношений после такого хода конем сложно было представить: Карвер непременно старался бы выслужиться перед новым начальством, писал бы маме о своих успехах, о том, что его представили к награде и повышению, а за обеденным столом Мариан каждый день думала бы, сколько магов он изловил за этот месяц и скольких из них рыцарь-командор Мередит отослала на ритуал усмирения. Никто из ее друзей не понимал, насколько это плохо – желать мира и спокойствия, но при этом быть отступником и из-за этого всю жизнь прожить в бегах в затаенном страхе перед храмовниками. Никто не скажет ей, что она поступила правильно, отдав Карвера Серым Стражам, в то время как он мог быть жив-здоров в Киркволле, рядом с семьей. Никто.
Кроме Андерса.

Она знала единственный способ поблагодарить его за участие: улыбнувшись, Хоук осторожно коснулась ладони, которая обнимала ее за плечи, и легонько сжала ее, прежде чем тут же отпустить – в ее исполнении это звучало громче любого «спасибо». Мариан была безмерно рада возможности отвлечься от мрачных размышлений, но слишком хорошо запомнила это краткое мгновение – как и все те маленькие важные моменты, крепко связывающие ее с Андерсом.

- О да, я очень коварная. И весьма опасная, - выразительно сообщила Хоук, поиграв бровями: накал страстей был настолько высок, что в конце концов она не выдержала этого напора и рассмеялась – совсем тихо и уткнувшись Андерсу в плечо, чтобы ненароком не разбудить Варрика. – Пожалуйста, не выдавай меня. Мы с Горжеткой только-только начали находить общий язык. Если она опять возьмется царапать мои руки при встрече, храмовники точно подумают, что я малефикарша и умыкнут меня, такую красивую, в Казематы. Как ты будешь жить потом, Андерс. Кто будет таскать тебе котов и пироги?

Это было смешно, легкомысленно и душевно - просто Андерс был мужчиной, с которым Хоук хотелось заигрывать (а еще – сделать много других интересных вещей, но это уже совсем другой разговор), да и сам он время от времени довольно живо реагировал на ее двусмысленные остроты. С каким-то нездоровым весельем она порой размышляла о том, что, должно быть, думает Справедливость («строгий теневой батька») об их занятной дружбе, насквозь пронизанной тяжелым флиртом и прочими интересными деталями, которые редко приписывают верным товарищам. Много ли было случаев, когда Мариан вот так сидела в обнимку с Варриком? Грозилась похитить сердце неприступной Авелин? Таскала испеченные мамой пироги Изабеле? Нет, те случаи, когда она проделывала все это, будучи пьяной, в счет не шли.

Несмотря на то, что звание главного балабола в их компании было навечно закреплено за Варриком, у Андерса тоже наличествовал дар рассказчика: даже если содержанию его историй сложно было позавидовать (черные топи, промокшие заиндевевшие ноги, ведьмы-людоедки – ну уж нет, спасибо, в Киркволле другого добра хватает), то манера подачи заставляла проникнуться – богатое воображение Мариан уже расписывало картины мрачных болот, на которые накладывался легкий флер абсурда из говорящих порождений тьмы и обезумевших волков. Веселая у Серых Стражей служба, ничего не скажешь. А закрытые вечеринки у них как проходят, интересно? Небось с алмазным ромбом и распутными женщинами.

Она прислушивалась молча, дав Андерсу возможность поведать о своей буйной молодости, пока он не сделал странную вещь. Страшную. Нет, близкое присутствие Андерса ее ничуть не смущало, но неожиданная попытка заглянуть ей в глаза, чуть не столкнувшись при этом носами (нос, ах этот восхитительный нос, не оставляющий пространства для маневров!) вызвала в Хоук определенный отклик. Иными словами, она чуть не обмерла, уставившись на него широко распахнутыми глазами: это можно было с легкостью принять за благоговейный ужас перед сказаниями из Черных болот, да только Хоук было совсем нестрашно – похожей херни она успела наслушаться-насмотреться в Киркволле, а встреча с говорящими порождениями тьмы была просто вопросом времени.
Это напомнило ей одну из их самых первых совместных прогулок по Рваному берегу, когда она умудрилась разбить себе нос, а Андерс, как порядочный мессер, протянул ей целительскую руку помощи. Мариан тогда конкретно зависла, разглядывая его глаза и светлые ресницы; сейчас ей удалось удержать лицо, но ее бедное сердечко все равно сжалось.
«Сука, да ну не может быть, чтобы он этого специально не делал».
Она прыснула со смеху, пнула Андерса в бок, пытаясь тем самым скрыть свое замешательство, и посочувствовала его погибшим мечтам - а сама прокричалась внутрь о том, какой же он красивый паршивец и вообще, верно соседки говорили о том, что бабы влюбляются вот в таких «плохих» мужиков: перед глазами Мариан стоял пример матери в выборе спутника жизни.
- Вот мы столько бродили по окрестностям Киркволла, а нам ни разу не попались волки. Гигантские пауки, одичавшие мабари, беспокойные эльфийские духи, одержимые скелеты, дракон-недоросток… но ни одного волка, - список побежденных ими врагов казался воистину впечатляющим; пожалуй, в этом их братия нисколько не уступала героической команде Серого Стража. – Может, это потому, что для Киркволла волки – это слишком банально?

Остаток истории она дослушала уже в молчаливом спокойствии, потому что Андерс ничего такого больше не выкидывал; у него был приятный выразительный голос - как раз такой, который хочется слушать, не перебивая, и при этом не хотеть спать, но последнее Мариан честно связала со своим внимательным отношением к Андерсу.

- Нет-нет, наоборот. Это замечательная история. Мне даже... как-то получше теперь. Спасибо, - она быстро подняла на него взгляд и улыбнулась; грудь затапливало какой-то солнечной нежностью, совсем чуждой этому гиблому, гиблому месту. Потом ее настроение резко переключилось, конечно: придвинувшись еще ближе и повернувшись так, чтобы ее растрепанная голова теснее уместилась под подбородком Андерса, Хоук победно хмыкнула. - Зато мне ты почему-то никогда не мог сказать «я никуда с тобой больше не пойду». Даже шутки ради. Почему? Я тебе нравлюсь больше всех твоих поклонниц? Ты ведь даже на Глубинные тропы за мной пошел.

Существовала вероятность, что их беззаботная болтовня может разбудить Варрика. В проснувшемся Варрике не было ничего страшного; страшное могло случиться, когда в темноте он различит своих попутчиков, уютно обнимающихся у костра. Мариан одновременно любила и ненавидела его истории, касающиеся ее сердечных мук. Ненавидела за то, что они были слишком слащавы и преувеличены (положенные на музыку стихи в исполнении Андерса и выдрессированного им кошачьего хора – как плохо, дайте два). А любила за то, что они были… слишком слащавы и преувеличены. На безрыбье и рак рыба; до тех пор, пока постыдные рукописи оседали в ее руках и не доходили до Андерса, Мариан могла закрыть глаза на некоторые авторские преувеличения. Закрыть и представить, как оно было бы – и будет, обязательно будет - на самом деле.
В любом случае, это не отменяло некоторых неотложных дел, составляющих их повседневную рутину на Глубинных тропах - об этом Мариан почему-то вспомнила только сейчас. Провиант закончился давным-давно, так что кормиться приходилось за счет собственных сил.

- У меня ноги заснули, - неприязненно поморщившись, она вдруг засмеялась; заявление об удобстве ее положения было поспешным, но будь на то воля Мариан, она бы так и сидела тут в обнимку с Андерсом до тех пор, пока не придет время выдвигаться. – Пройдемся, может? Сегодня была моя очередь ловить нагов. И посох хочу «разносить», - Хоук бросила взгляд на новенькую деревяшку, лежащую рядом с ней, - все никак к нему не привыкну.
Она протянула узкую ладонь к костру, чтобы магией поддержать огонь, но в последний момент передумала - пламя и без ее стараний горело на удивление ровно и ясно.

+1

9

Наверное, Андерс даже не расстроился бы, усни Мариан сейчас у него на плече. На него самого накатило какое-то мягкое и ленивое оцепенение: так бывает, когда рассказываешь много и увлеченно, забывая и о времени, и об обстоятельствах вокруг. Разве что в висках от говорения немного заболело, но это ничего — в этот раз разговаривал он сам, а не Справедливость сурово вещал изнутри.
Однако Хоук и не спала. От ее взгляда Андерсу сделалось так же хорошо, как и от того недавнего прикосновения после разговора о судьбе Карвера — за прошедшие недели это ночное бдение было определенно лучшим, что случалось лично с ним. Сначала неплохим показался день, когда они вроде бы уверились в правильной дороге; но за ними было еще три дня тяжелого разочарования, так что…
Андерс бы и дальше так сидел — с этим чудесным внутренним спокойствием, будто бы не провалившаяся с треском экспедиция заперла их на Глубинных тропах и не раздраженное чувство неизменности донимало каждый день. Он был рад, что Мариан пришлась по душе его ностальгическая история. Даже если бы она и преувеличила немного, не суть важно; он предпочитал считать, что искренность в ее словах была взаправдашней и не почудилась ему ни разу. Сам Андерс впервые задумывался, что попади он в Киркволл пораньше, то его отношения с остальной компанией Хоук могли бы сложиться совсем иначе; как минимум, Справедливость был бы увязавшимся следом ворчливым приятелем, которого можно запереть в другой комнате и с чистой совестью налить себе полную кружку какого-нибудь дешевого пойла.

Следующая фраза Хоук повлияла на него намного больше, чем немое осуждение духа.

С момента прибытия в Вольную Марку неудобные вопросы преследовали его постоянно — любопытные и нетактичные пациенты, озлобленные и нетактичные пациенты, разномастные бандиты, несогласные с его позицией друзья Хоук и просто самые языкастые из них, недоумевающий Справедливость, в конце концов; к этому Андерс уже привык и не особенно терялся в ответах.  За одним только исключением: о симпатиях у него в Киркволле еще не спрашивали — похабные предложения в  «Цветущей розе» не в счет.

Это не было серьезно. Это был все тот же разговор, плавно перешедший от грустного к задушевному, как это у них обычно и случалось, ничего особенного и ничего страшного.
И все-таки Андерс внутренне застыл. Нравилась ли ему Мариан? Нравилась ли?..

Конечно. Очень. И дело было не только в подаренном котенке и кулинарных шедеврах, хотя и в них тоже — в борьбе с навязчивым желанием отказываться от знаков ее внимания, как стоило бы отказываться от незаслуженных и слишком щедрых подарков, он делал некоторые успехи и воспринимал это как повод порадовать благодарностью ее саму. На самом деле, к списку причин для благодарностей Андерс относил не только материальные воплощения заботы: там оказались и их полуночные разговоры за жизнь и все хорошее, и содействие в повседневных делах, и возможность просто не быть одному. Из всех этих мелочей складывалась причина, по которой он был здесь — и то, о чем он до сих пор старался особо не задумываться. Получалось все хуже.

Когда его отпустила та отчаянная решимость, подтолкнувшая забыть всякий здравый смысл и записаться в добровольцы на Глубинные тропы, Андерс заново задумался о словах Мариан. До него с опозданием дошло, что та и сама хотела позвать его в экспедицию — она так говорила, а на сомнения не нашлось никаких оснований — и это отчего-то радовало сильнее, чем должно было. «Глубинные тропы» и «радость» вообще относились к разным категориям, не было смысла лукавить в отрицаниях, и все же такое доверие ему льстило. Ведь Варрик собирался идти в любом случае, оставшихся участников ей предстояло выбирать из всех остальных; Справедливость не преминул отметиться, назвав это «хитрым умыслом», но Андерс тогда возился с проголодавшейся Горжеткой и слушал его вполуха. Или вполголовы — как посмотреть.
А еще Горжетка оказалась крайне непостоянной в своих увлечениях и потеряла интерес к кушаку спасительницы, как только обнаружила для себя мотки ниток и полчища всяких склянок; Андерс подумывал предложить кушак обратно, но постоянно забывал. Тем более это тоже был подарок, пусть даже спонтанный — вряд ли Мариан захотела бы его забрать.
После случайно выяснилось, что кушак этот, мягкий и широкий, прекрасно ложится под голову, да и спится на нем гораздо лучше…
Рассказывать об этом Хоук он стал бы только под страхом усмирения. Впрочем, если они пробродят здесь еще пару беспросветных и тягостных недель, то точно сойдут с ума — вот тогда и найдется повод для страшных тайн и прочих сомнительных откровений. Пока кого-нибудь не съедят.

А сейчас Андерс тускло подумал, что, во-первых, стоило бы завязывать с этими провокационными шутками, а во-вторых, выбираться наружу поскорее; к тяготам подземной жизни комплектом прилагалась острая потребность держаться вместе, никаких отходный путей вроде «кажется, там пациент пришел, позже договорим».
У них с Хоук получалась хорошая дружба. Так, как есть сейчас, было замечательно и очень правильно; если повторять себе это почаще, то можно действительно верить.
Андерс так и поступал.

— Ты ведь и сама знаешь, — он уходил от ответа беззаботно, стараясь перевести правду в отдаленную шутку и ничем не выдавать свое замешательство; так было лучше, чем использовать натянутую и неискреннюю вежливость. — Коты и пироги, Мариан. А с твоим образом жизни опасаться нужно не только храмовников. Вот, теперь после драконов-недоростков придется перечислить всяких порождений тьмы… разве я могу так рисковать и отпускать тебя одну?

Если бы после этой преступной безмятежности Андерс еще спохватился и отсел, Справедливость зашелся бы от восторга. Ладно, в действительности тот восторгался бы только репликой вроде «мне нравится заниматься важными делами, ничего кроме этого вообще и никогда», но сейчас Андерс не собирался сотворить для него чудо в любом случае. Только ткнулся носом куда-то в волосы Хоук, тихо вздохнул — и не сдвинулся с места.
Он замолчал так, как обычно молчат люди, которые хотят что-то добавить и размышляют над этим. Потом договорил — уже серьезнее.

— Я на самом деле не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Мы уже говорили об этом, наверное, ты помнишь.

Это было сказано честно — как и всякий раз до того. Вот только порой ему казалось, что в таких словах он не только выражает беспокойство, но и кривит душой в угоду своим желаниям одновременно: по-хорошему, тесно общаться с одержимым, который затеял длительное и рискованное мероприятие, для Мариан тоже было не очень безопасно. Но что он мог противопоставить ее небезразличию к судьбам магов, если это было тем самым ценным, чего так не хватало остальным? Раздумывая об этом, Андерс заново перекрутил в голове свои слова и вдруг коротко засмеялся.

— Ну вот. Это прозвучало так, будто я желал Командору в следующий раз утопнуть в болотах. Ты же веришь, что я это не специально?

Эта фраза была очень кстати, чтобы не свести тему к чему-нибудь… неудобному. Как и необходимость отвлекаться на бытовые нужды — даже если этот быт касался в основном попыток не умереть от голода и отчаяния.

— Конечно, — проследив за рукой Хоук с каким-то затаенным сожалением, Андерс отпустил ее плечо.  Все то расслабленное состояние начинало развеиваться, так что он мог и дальше благополучно пренебрегать сном, чувствуя себя, впрочем, даже бодрее обычного. Добрые разговоры явно шли на пользу и ему. — Только за посохом схожу.
Он не озаботился этим сразу, потому что смысла было немного: если бы на огонек решили наведаться порождения тьмы, он бы почувствовал их вовремя. Если бы они оказались в параллельной реальности и к ним вернулся раскаявшийся Бартранд… ну, на волне гневного энтузиазма справиться с одним гномом не так-то и сложно.

Забрав посох, Андерс не выдержал и тихо заглянул в палатку, чтобы проверить благополучие их единственного отдыхающего товарища.
Варрик крепко спал — или убедительно притворялся.

— Пойдем, — вернувшись к Мариан, Андерс кивнул и махнул рукой, даже не спрашивая, в каком направлении она собирается прогуливаться. Ему вот разницы особой не было: что направо, что налево — каменные коридоры без конца и краю, чтоб им пусто было.

— Когда вернемся в Киркволл, нужно наесться до полусмерти. Чего-нибудь нормального. Мы ведь можем себе это позволить! Иначе жареные наги до конца жизни будут приходить ко мне в кошмарах.

Андерс не говорил «если вернемся».
Андерс помнил, что Хоук еще предстояло объясняться с матерью, которая лишилась второго ребенка — даже если их надежды оправдаются и с Карвером все будет хорошо, весточка из Ордена наверняка дойдет не слишком скоро. У него не было таких печальных обязательств, но вряд ли Клоака встретит его пышущими здоровьем пациентами после такого перерыва. Вину он начинал чувствовать заранее.
Но страдать на Глубинных тропах и тягостно размышлять о возвращении в Киркволл одновременно было… непродуктивно. Это во-первых.
А во-вторых, наги его правда страшно достали.

+1

10

Если бы слова могли ранить… Нет, не так, слишком поэтично и ванильно. А, вот: если бы слова могли навешивать тумаки, то Мариан сейчас была бы похожа на сочный кусок отбитой на совесть говяжьей вырезки. И если ее мягкий бочок мог выдержать пару тройку крепких пинков до того, как ей захотелось бы просить пощады, то сердце защищать было нечем – оно храбро и отважно держало удар, но у его выносливости был лимит.

«Коты и пироги. Коты и пироги! Как же я раньше не догадалась. Что еще ему могло понравиться, мое сомнительное чувство юмора? Да бросьте!»

Конечно, она драматизировала: Хоук все еще верила, что смех сквозь метафорические слезы был лучшим способом решения всех проблем – или постыдного побега от них. Казалось бы, каждый остроумный комментарий, которым Мариан надеялась незаметно пробить брешь в обороне Андерса, со свистом пролетал мимо него под звук бьющегося стекла. Это разбивалось сердце Хоук. Опять же, метафорически: у нее был бы повод расстраиваться всерьез, если бы Андерс в своих уклончивых ответах руководствовался чем-то корыстным, а не искренним желанием отгородить ее от лишних тревог.

«Или он придурок и не замечает очевидного, - гадко подсказало подсознание голосом Изабелы. – Серьезно, подруга, просто приди к нему в лечебницу, оттесни его к столу, запрыгни и…»

Как праведная андрастианка, Хоук закрыла глаза и сделала бесшумный вздох, затыкая голоса демонов. Метафорических! Хотя нельзя сказать, что до похода на Глубинные тропы ее не посещали странные сны, от которых поутру становилось стыдно. Самоконтроль трещал по швам, выдержка молила о пощаде, а естественные физические желания настоятельно требовали прислушаться к словам Изабелы и воплотить в жизнь парочку крамольных сценариев, подсмотренных в Тени. Надо ли говорить, что в такие моменты Мариан хотела провалиться сквозь землю или уйти в церковный монастырь, где не будет никаких добрых, чутких, понимающих и красивых целителей, чтобы испытывать ее терпение.

Но над всем этим эмоциональным непотребством возвышалось чудесное чувство, которое каменной плитой прижимало Хоук к земле, не отпуская ее гулять по небу. Даже не чувство, а… внутреннее ограничение, от присутствия которого некуда было деться.
Она любила Андерса, но пока не настолько отчаялась, чтобы рисковать их близкой дружбой.
Самым неприятным во всей этой ситуации было то, что Андерс никогда не давал однозначных ответов. Мариан списывала это на его вежливость и нежелание ее обидеть, но так было только хуже. Вряд ли она была бы счастлива, если бы в один прекрасный день Андерс с порога лечебницы заявил ей, что между ними ничего быть не может, их двусмысленный флирт и не менее двусмысленные касания – это то, что практикуют все хорошие товарищи, а она просто придумывает всякое. Тем не менее, это внесло бы хоть какую-то ясность в их отношения, сделавшие заметный скачок за время, прошедшее с их первой встречи – ну да, той самой, когда он ее отшил.

Не то чтобы Хоук была злопамятной.

Он не говорил ни твердое «да», ни однозначное «нет». Он обнимал ее за плечи и прижимался губами к волосам – да-да, вот прямо как сейчас – и при этом называл ее другом. Если с намерениями Мариан все было понятно – «Андерс, я влюблена в тебя, но не знаю, как сделать так, чтобы ты перестал тупить и тоже это увидел, может, мне тебя подкараулить в переулке и засосать?», - то Андерс продолжал играть в кошки-мышки. Просто он был дурачок, наверное. За неимением других это было единственным разумным объяснением, которое Хоук могла придумать.
«А еще есть Справедливость, - напомнила себе Мариан, прикрывая глаза и вливаясь в объятие. – Справедливость, которому никто не нравится. Может, если я принесу ему пару голов храмовников, он будет относиться ко мне благосклоннее?»

- Ммм. Я сделаю вид, что поверила, но если нам когда-нибудь доведется побывать еще и на болотах, я буду пристально за тобой наблюдать, - она изогнула бровь, не переставая ухмыляться. – Посмотрим, останешься ли ты так же верен мне и нашему делу, когда будешь по пояс стоять в болотной жиже. 
«На минуточку, но он пошел за тобой на Глубинные тропы, - продолжало издеваться подсознание. – Что может быть хуже, женщина?»
Но на Глубинных тропах хотя бы было сухо. Горький опыт и жизнь в деревне научили Мариан, что дождливые летние дни, долгие половодья и заболачивание подрывают фермерский дух покруче каких-то порождений тьмы. Вспомните старину Барлина, который «срать хотел на этих уродов, у него капканов целый склад, тыковки и брюква важнее вашей войны, вашего короля, ваших задниц, и вообще, пшли вон с моих полей». Хороший был мужик, этот Барлин. Мировой.

Отпустив Андерса, Хоук проводила его глазами, убедилась, что он скрылся в темноте палатки – и только потом ткнулась лицом в колени и позволила себе прокричаться внутрь. Хвала Создателю, ее немного попустило. Технично поднявшись на ноги, спрятав ножик за пояс и подобрав посох, Мариан отряхнула одежду от пыли и напустила на себя самый невозмутимый вид – ее крутости позавидовал бы Варрик.
- Не будем отходить слишком далеко, - Хоук бросила взгляд на палатку, где видел седьмой сон их низкорослый друг. – Не сомневаюсь, что своим храпом Варрик отпугнет любое глубинное чудище, но лучше не рисковать.
Выбор у них был небольшой: перекресток, где они разбили лагерь, был завален с двух сторон массивными каменными обломками – оставалось идти либо прямо, либо возвращаться назад. Мариан была из рисковых: дав глазам время привыкнуть к темноте, она двинулась вперед, ориентируясь на тихий писк, раздающийся во мраке.

Мысли о нормальной еде вгоняли Хоук в тоску – она была из тех людей, которые умели хорошо готовить и при этом сами любили вкусно покушать. Положив ладонь на урчащий живот и призвав его к дисциплине, она вспомнила о всех маминых пирожках, пирогах и похлебках, от которых отказывалась в детстве, ссылаясь на сытость. Вспомнила и попросила у них прощения.
- Блинчиков напечем, - мечтательно прикрыв глаза и промычав что-то под нос, согласилась Мариан. – Свинку зажарим. Выкатим из погребов «Висельника» самую большую и самую дорогую бочку эля! А еще накупим тех дурацких орлейских печенюшек, как их там… макароны? Всегда хотела попробовать, – в ответ на упоминание гастрономических изысков живот Хоук осуждающе издал еще один душераздирающий звук. – Так, мне лучше прекратить, а то мой желудок начнет есть сам себя.

Самым тягостным в их блужданиях по лабиринтам было то, что Мариан, будучи человеком оптимистичным, всякий раз надеялась, что за следующим поворотом они ну обязательно наткнутся на что-то, что их экспедиция уже встречала во время спуска сюда и что направит их заблудшие и задолбавшиеся души на путь истинный. И всякий раз Хоук разочаровывалась: обступающие их стены и редкие наросты лириума, ползущие по камням, выглядели настолько непримечательно, что Мариан уже давно бросила попытки разглядеть в них что-то знакомое.

- Знаешь, - вполголоса начала Хоук, чтобы развеять тишину, - ты так легко об этом рассказывал, а мне все еще сложно поверить в то, что ты лично знаком с Героем Ферелдена. Для простых смертных вроде меня он легенда во плоти и спаситель родины, а это вам не шуточки, - она улыбнулась, оглядываясь на Андерса. – Какой он на самом деле? Наверняка с чувством юмора, раз уж он собрал вокруг себя такую компанию.
Что-то ей это напомнило. Сравнение было таким очевидным и, в то же время, размытым, что Мариан решила не заострять на нем внимания.

Писк доносился отовсюду, но в темноте было сложно разглядеть его непосредственный источник. Хоук не зажигала свет в навершии посоха, боясь спугнуть розовых засранцев раньше времени, но это не упрощало ей задачу. Изображая сложный мыслительный процесс, она прижала палец к губам и посмотрела на Андерса задумчивым взглядом:
- Ты не можешь их почувствовать? Нагов, то есть. Так же, как и порождений тьмы, - по нечитаемому выражению лица Хоук невозможно было понять, стебется она или говорит всерьез. – Мне всегда было интересно, как работает это твое серостражеское «шестое чувство»…

+1

11

Мариан, такая непринужденная в выражении своих эмоций, славно умела задавать настроение: в ее описаниях простые и приземленные стороны жизни приобретали еще большую привлекательность — того и гляди, Глубинные тропы сжалятся наконец перед ее энтузиазмом. 
Тем более Андерс мог разделить ее мечты о сытой вечеринке. Даже несмотря на то, что целителю с такой популярностью среди бедняков и беженцев редко хватало времени на осознанные трапезы: просто когда не занимаешься ничем иным, кроме попыток выбраться наконец на свет, начинаешь скучать даже по непривычным ранее вещам.   

Когда-то давно в Башне Круга рассказывали, что если лечь на спину, крепко зажмурить глаза и представить себе мир за стенами в мельчайших подробностях, то можно прочувствовать его наяву: как треплет щеку порывистый теплый ветер, рвется сквозь укрытые вереском поля и взмывает за линию горизонта, за кромки тонущих в облаках гор; как напекает макушку и целует плечи щедрой россыпью веснушек полуденное солнце; как перед рассветом после ночного ливня тянется свежий запах дикой травы и прибитой к земле пыли; или как утопают в песке ноги, омываемые морской пеной, и как путаются волосы в еловых лапках, если пробираться сквозь густой лес — все, для чего хватало воображения и почерпанных образов из книг.
Андерс заявлял, что это очень трогательно, конечно, но все равно полная ерунда. Андерс говорил, что даже самая буйная фантазия никогда не заменит настоящее — а уж он-то знает о жизни за пределами Круга побольше многих! — но ему отвечала только насупленная и суровая тишина единогласного бойкота. Даром, что больше не пытались расквасить нос. В последний раз ученики выходили наружу до его побега вплавь через озеро Каленхад — унизительный ломоть свободы, любимый, впрочем, каждым из невольных заточенцев; они были счастливы малому, но ему всегда хотелось урвать побольше.
Дальнейшее воздаяние оказалось безрадостным — для всех.

Здесь, в томительной неволе совсем другого толка, Андерс поверхностно вспоминал о прошедшем по нескольким причинам.
Во-первых, чтобы снова осознать, насколько гномы чокнутые: начинало всерьез казаться, будто даже запрятанная на неприглядной изнанке города Клоака со всеми сомнительными обитателями годилась для жизни чуть больше, чем древние гномьи тейги. Или не годилась, пусть так: но выход из нее на солнечный свет как минимум не наносил страшного оскорбления всяким Камням.
Во-вторых, спустя несколько недель на Глубинных тропах он вдруг задумался, что эта по-детски наивная практика была не так уж и плоха, и если попытаться обратиться к ней во время очередного гастрономического истязания местными деликатесами…
— Однажды я подумал, что если представлять на месте нагов все то, о чем ты рассказываешь, ужинать будет не так тоскливо. — Андерс говорил так, как обычно должны говорить люди, в самом деле предлагающие продуманную и обоснованную теорию. Почти. Разумеется, напускные интонации выдавали его с головой. — Но они никак не превращались в жаркое. Наверное, это скептическое отношение Справедливости во всем виновато, он же не умеет фантазировать.

Такое заявление было близко к провокации. Андерс помнил, что его невеселый приятель редко мог проигнорировать упоминание о нем же; но возможность беззлобно его поддеть была по-своему важной сейчас. С тех пор, как они посвятили все свободное время блужданию по Глубинным тропам, тот намного реже вмешивался в разговоры на правах коварного собеседника, которого никто не слышит и которому можно без опаски позволить себе нелицеприятные высказывания. Его участившееся молчание могло порадовать, но почему-то скорее волновало. Не слишком сильно, и все же…
Тут многое заставляло беспокоиться.
Я не нахожу ни одной обоснованной причины, по которой было бы уместно искажать реальность и заниматься самообманом, — процедил Справедливость нудно, мрачно, обыденно, и в этом без труда читался завуалированный упрек: «видишь, это из-за твоего упрямства, твоего неразумного решения мы все еще здесь». Вот кто бы еще укорял его несговорчивостью…
Андерс передернул плечами, неопределенно вглядываясь в темноту. Он убедился в том, в чем собирался — продолжать мысленно секретничать в присутствии Хоук всегда казалось не особо вежливым. 

…И, наверное, даже болотная жижа не смогла бы его остановить. Эта запоздалая мысль пришла некстати: вместе с мимолетной улыбкой Мариан, которой можно было топить ледники, и вместе с привычным уже осознанием, что от ее разговоров все становится немного лучше. Варрик тоже умел скрасить любую компанию меткой шуткой, и все же в глубине души Андерс был рад, что сегодня тому особенно хорошо спалось. Ничего личного. Просто его внутренняя потребность быть рядом с Хоук и слышать ее голос, неизменно вызывающая недовольство Справедливости, не всегда терпела посторонних. 
В их общении порой менялась окружающая обстановка — вплоть до радикальных преображений, как сейчас, где целебные травы превращались в нагов, а разбойники становились порождениями тьмы — но не слишком менялась суть.

— Да, чувство юмора у него было отменное. Сама подумай: кто еще сможет заявить вооруженному отряду храмовников «нет, я хочу оставить этого отступника себе»? Хотя там не только он постарался... веселая была ситуация. — Андерс безмятежно улыбнулся в подтверждение своих слов, но окончание этой истории решил благоразумно опустить.
На то не было никаких коварных причин: просто если вспомнить еще и про вмешательство короля, разве Хоук станет ему верить? Никогда больше! Не хватало еще заговориться и быть заподозренным в наглом хвастовстве, после рассказа о всяких жутких болотах он и без того обхаживал опасную грань.
Хотя их затянувшееся путешествие отчего-то неплохо располагало к откровениям, которым раньше не нашлось бы ни уместности, ни времени.

— Кусланд отважный человек. Из тех, кто не сворачивает с выбранного пути, даже если дело совсем дрянь, тут легенды не врут, — наверное, прослеживалось и влияние командора в том, что теперь его бывшие подчиненные сами совались на Глубинные тропы, если видели слишком важные на то причины. Иногда Андерс задумывался, что было бы, скажи Мариан «не надо», и ни в одном из приходящих на ум вариантов он не отвечал с облегчением «ну и ладно». — Но с ним всегда можно было говорить на равных. Тот Айдан, которого я помню, любил не только сносить головы порождениям тьмы, но и песни у костра, и хорошую выпивку в тавернах, и красивых женщин. И при всем этом он даже Справедливости был симпатичен, представляешь, какое достижение?

Блестящий уровень этой шутки он оценивал до сих пор — Справедливость во многом поддерживал Стража-командора, а его корил едва ли не больше всех остальных: за эгоизм, за недальновидность, за отрицание и за невмешательство; у этих убеждений была одна отправная точка, но мнения находились по разные стороны баррикад. Будь Справедливость человеком, они наверняка пришли бы к шаткой договоренности, чтобы не трепать друг другу нервы почем зря. Но он не был.

— А еще ему хорошо удавалось вдохновлять других своим примером. Объединять совсем разных Стражей ради общего дела, да. Хотя знаешь… — Андерс покосился на Мариан лукаво, но говорил честно, пусть даже желание сказать ей что-то приятное стояло здесь не на последнем месте. Почти на первом, но правда от этого никуда не делась. —  При всем моем отношении к командору не думаю, что ему удалось бы собирать в «Висельнике» ту компанию, которую собираешь ты.

Была еще одна черта, в которой Мариан явно превосходила Стража-командора: она умела невозмутимо и беззлобно потешаться. Отчего-то казалось, что в своем вопросе про нагов она не может быть серьезна, иначе повод заподозрить его в сокрытии важных способностей от товарищей нашелся бы давно. А ведь он мог прикидываться неумелым охотником только ради прогулок в приятном обществе, разве это преступление? 
Качая головой, Андерс миролюбиво хмыкнул. Будь оно именно так, как она говорит, то все неудачливые Стражи отправлялись бы не под трибунал, а в нагопасы.
— Лучше бы ты спросила, не чувствую ли я случайно выход отсюда. Или нет. Не спрашивай, если не хочешь услышать что-то очень разочаровывающее, — он едва развел руками, чтобы не шуметь и не привлекать к себе внимания. Разглядеть нагов ему пока тоже никак не удавалось, вот где придумавшие ритуал Посвящения в самом деле прокололись. — Но это… ожидаемо, наверное? Иначе бы тогда все Стражи улепетывали подальше от Глубинных троп. 

Андерс замолчал, бдительно оглядываясь по сторонам — пусть даже ему и не приходилось опасаться неожиданного нападения порождений тьмы, но всегда оставались глубинные охотники, желающие сожрать всех вокруг.

— Ты ведь знаешь байку про архидемона, который рассыпался на несметное число нагов, когда был убит? Если бы я их сейчас почувствовал, то вряд ли бы очень обрадовался. И вообще, в этом мало приятного. Кровь кипит так, будто из ушей начнет выливаться… а, слушай. — Андерс оглянулся снова, на этот раз уже в темный пройденный провал коридора, беспокойно нахмурился. — Ты же не хотела уходить далеко? Может, попробуем приманить их здесь?

Важным составляющим успеха была возможность вести себя тихо, смотреть в оба, не спешить… и быть везучим человеком. Последнее работало, но не всегда.
Кажется, такой удачи, как позавчера, когда встретившаяся за первым же поворотом стайка нагов не успела кинуться врассыпную, сегодня ожидать не приходилось.

+1

12

- На месте Кусланда я бы тоже оставила тебя себе.

Самое время вспомнить про вековые мудрости ферелденской глубинки, которые Мариан впитала с молоком матери (нет). «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке» - это не про Хоук. Ей не требовалось ужираться в хлам, чтобы неосознанно говорить то, что лежало у нее на сердце. Довольная ухмылочка застыла на ее лице, когда Мариан поняла, что она ляпнула что-то… не то. Точнее, «то», но прозвучало оно как-то совершенно неправильно. Неприлично.
«Семь раз подумай, один раз скажи» - это тоже было не про нее. В большинстве случаев Хоук благодарила Создателя и своих родителей за то, что в наследство, помимо выдающейся внешности и убийственной харизмы, ей достался еще и язык без костей, способный вытянуть ее из любых передряг, да и… Так, нет, вот про язык тоже прозвучало неприлично. Даже в ее голове.
До этого момента Хоук казалось, что она уже на дне и падать дальше некуда – страшно было представить, что может дремать под Глубинными тропами. Однако теперь дно приоткрыло дыру в пустоту, в которую Мариан с радостью бы выкинулась. Прямо сейчас.

- То есть, - запнувшись, поспешила реабилитироваться Хоук, - ты ведь уже в моем отряде! Хотя мне не нравится думать о нас как об «отряде». Я имею в виду всех нас, - голос Мариан подозрительно набирал в громкости и звонкости. – Мы больше как… хорошие боевые товарищи.
«Создатель, сжалься и убей меня».

Хорошо, что Мариан шла впереди – так Андерс не мог видеть, как ее лицо скрючилось. Мысленно она уже успела дать себе пару подзатыльников и крепко приложиться ладонью к лицу.

- Эй, но это же не я нас собрала, а Варрик. Сначала это он «нашел» меня и Карвера. А теперь я ему просто помогаю, - отшутилась Хоук, продолжая отчаянно краснеть. Она даже не успела расстроиться из-за упоминания брата. Принижение собственных заслуг было старым и проверенным механизмом, который не позволял ей задирать нос и переоценивать собственные силы - в характере Мариан было всегда ставить других выше себя. – Помогаю собирать команду безумных приключенцев, которым под силу разнести весь Киркволл! Но это я в самом хорошем смысле, ты не подумай.

Хоук верила в то, что говорила. Варрик мог сочинять безумные истории о том, как она голыми руками в одиночку уделывала драконьих детенышей в Костяной яме, но правда была такова, что Мариан не справилась бы без помощи друзей. Каждый раз, когда она отправлялась на дело и в процессе совершала что-то удивительное (ловила маньяков и убийц, спасала отступников, наказывала малефикаров, подчеркните нужное), рядом с ней был ее самоубийственный отряд. Она любила их. Иногда хотела убить, дать подзатыльник, устроить взбучку, обругать (подчеркните нужное), но любила: некстати ей вспомнилась их последняя посиделка в «Висельнике», когда их торжественно провожали в экспедицию. Как ругалась в тот вечер Изабела, в случае провала грозясь вздернуть их вместо флага на мачте ее несуществующего корабля, который Мариан ей обязательно купит, когда разбогатеет. Как Варрик отшучивался, обещая поставить всем кружечку по возвращению домой. Как угрюмил в углу Фенрис, на прощание скупо, но искренне пожелавший ей удачи. Как Мерриль не понимала, что они будут есть под землей, и просила узнать, живут ли на Глубинных тропах грифоны, раз уж на поверхности их нигде нет. Как крепко Авелин обняла ее на прощание, нашептав в ухо свое вечное «береги себя, Хоук» – Мариан знала, что она хотела пойти. Как Андерс… 
Мариан на ходу обернулась к нему и улыбнулась.
«Хотя кое-кого я люблю больше».
То была секундная слабость. Самое время свернуть на безопасную тропу острот. Это Мариан умела.

- Так вот я и не спрашиваю, потому что я оптимист, - Хоук беззаботно пожала плечами, не изменяя своей жизнерадостной натуре. – И да, если бы ты почувствовал выход, то не думаю, что ты бы стал держать эту информацию при себе. Если только… - Мариан опасно сощурила глаза, посмотрев на Андерса, но в ее голосе все еще звучали веселые нотки. – Если только ты не заодно с Бартрандом, разумеется. Вдруг ты планируешь блужданиями в темноте извести меня и Варрика до смерти, а потом весело устремишься к свободе. Но помни: после такого предательства мой беспокойный дух вселится в Горжетку и будет истязать тебя до конца твоих дней. Подумай дважды, прежде чем переходить мне дорогу.
У последней фразы, озвученной Мариан, было одно удивительное свойство. Брошенная в пылу спора с криминальными авторитетами, она обращалась ясной угрозой, но сейчас, сказанная с такими двусмысленными интонациями, она звучала почти как вызов – или приглашение.

Хоук вот уже собиралась отвлечься и спросить про сомнительную историю про рассыпающегося Архидемона, как призыв Андерса вынудил ее остановиться.
- Приманить? Как ты себе это представляешь? – смешливо выгнув бровь, Хоук скрестила руки под грудью. – Погоди, а что, есть способ? Какой-то серостражеский обряд по призыву прыткой пищи? Нам нужно раздеться догола и совершить ритуальный танец? – «вот я бы была не против!» - Мне кто-то рассказывал, что в Круге так проходят закрытые вечеринки для посвященных…
Хоук несло вперед под отчаянные мольбы о пощаде ее инстинкта самосохранения, но она была спокойна. Шутки были изученной территорией. Безопасными водами, в которые корабль ее двусмысленных заигрываний мог входить без опаски встретиться со штормом. Исхоженными тропами, на которых Мариан единогласно считалась лучшим проводником. Как хорошо, что Андерс не слышал (или не понимал) ее признаний в симпатии, запрятанных в остроумные комментарии как мясо в пирожки. Иначе Мариан не вынесла бы таких мук.

Возможно, ритуал подразумевал наличие ауры безраздельной любви в этом гиблом и лишенном всех мирских радостей месте, но до Хоук донесся писк. Ее реакция была молниеносной: как мабари, услышавший команду «фас», она резко повернула голову на звук и хищно прищурилась в пищащую темноту.
Там что-то было. Мариан не завидовала печальной участи этого лысого и розового существа, но могла порадоваться за свой пустой желудок. В ней просыпались древние, как легенды хасиндских дикарей, охотничьи инстинкты, а ее живот урчал грозным гимном племен Аламарри, вышедших на тропу войны. Хоук потянулась за ножом на поясе…
… и тут же опустила руку. Да какой из нее охотник. Голод, конечно, мог помутить ей разум, воззвав к вдохновляющим картинкам, но Мариан хорошо помнила, как пару дней назад она захотела выебнуться и пошла на стайку нагов с ножом наизготовку. Ржали над ней все: и Варрик (еще друг называется!), и мелкие ушастые твари, шустро разбежавшиеся по углам. С тех пор Хоук больше не рисковала. В ее руках магия была хоть и чудным, но все еще самым эффективным инструментом для охоты.

Хоук молча обернулась к Андерсу и сделала ему условный знак рукой – стой здесь. Потом она усмехнулась, поиграла бровями и провела большим пальцем по своему горлу, намекая на поджидающую бедных нагов участь. 
Перехватив посох на боевой манер, Мариан по-охотничьи пригнулась и бесшумно двинулась вперед. У нее был хорошо развит слух: по звуку она могла примерно определить, где притаился их пищащий ужин. Ей требовался всего один точный удар цепной молнией, чтобы парализовать грызунов и наскрести с них мяса на трапезу, и для этого не требовалась предельная точность. Только сноровка.

Новый посох все еще странно ощущался в ее руках: Хоук узнавала руны, которые вырезала сама, но в остальном это оружие сильно отличалась от предыдущего. Во-первых, этот посох был тяжелее: Мариан не слишком хорошо смыслила в материалах, но могла предположить, что он сделан из красной стали. Во-вторых, у него был чудной вид: вместо красивой сферы или сверкающего камня навершие венчал какой-то странный клык. «Палка-тыкалка», так Хоук обозвала своего нового спутника жизни. Оканчивался посох не лезвием, а какой-то совершенно блядской загогулиной цвета кирпича. Сомнительный выбор оттенков, ничего не скажешь. Под такой посох даже мантию не подобрать.
Но это были мелочи жизни. Третьим и последним пунктом, который сбивал Хоук с толку, была мощь, вложенная в новый посох. Она пока не успела опробовать его в бою, но вибрирующая в древке сила намекала на то, что с такой пукалкой не страшно идти и на огра, чего говорить о нагах. Итак, пришла пора узнать это наверняка.

«Лучше теории может быть только теория с практикой» - припомнила вековую мудрость ферелденской глубинки Хоук. Вооруженная опытом поколений, она развернула навершие в сторону звука, мимолетно коснулась разумом Тени, направила магию в посох и…
Хоук все время забывала, что со слов «пришла пора узнать это наверняка» в ее жизни не начиналось ничего хорошего. Запахло жареным – и буквально, и фигурально. Жужжащая вспышка молнии, на мгновение осветившая всю пещеру, заставила Мариан позорно взвизгнуть. 
Она вовремя отпрыгнула от эпицентра катастрофы, но волосы на голове все равно встали дыбом: успокоившись, Хоук пригладила лохматую макушку, которая кусала ее пальцы маленькими электрическими зарядами. Мариан дикими глазами посмотрела на посох – оружие конца времен – и обернулась к Андерсу с тем же выражением на лице. Выражением глубокой растерянности и концентрированного охеревания.
- Я не специально, - Хоук понимала, что отмазка «это не я» здесь не сработает – Андерс был свидетелем ее профессионального позора. – Я хотела легонько, а он так…
Мариан обвинительно потрясла посохом. Теперь она не сможет заснуть, если эта коса смерти будет лежать с ней рядом. Лучшим вариантом было бы вернуть посох в крипту, где они его нашли, и забыть об этой находке, как о страшном сне. А старый посох она починила бы. Как-нибудь. У нее же есть знакомые друзья-гномы, мастера на все руки!

Писк намертво стих и, казалось бы, о сытном ужине можно забыть напрочь – своим светопреставлением Хоук спугнула всю дичь, которую, при удачном стечении обстоятельств, она могла бы свежевать уже этим вечером. Но Мариан была дурой, а дуракам, как говорится, везет – внимательнее всмотревшись в остывающую темноту, Хоук заметила очертания тушек, беспорядочно разбросанных по каменному полу.

Молясь Создателю, Камню и всем божествам, которые могли бы услышать ее молитвы на такой глубине, Мариан пошла вперед, благоразумно спрятав посох в чехлы. Там, куда пришелся основной удар молнией, камень потемнел, а от нажьей туши, принявшей на себя всю мощь охотничьего гнева, осталась лишь обугленная кочерыжка.
- Это так грустно, - искренне вздохнула Хоук над угольками. – Теперь его нельзя скушать.
Двоим оставшимся нагам повезло чуть больше - их тела хотя бы не оказались зверски изуродованы варварской магией. Тушки были целыми, теплыми на ощупь и пригодными в пищу - а еще от них пахло жареным. Это было издевательством над хрупким самоконтролем голодной Хоук.
- Эй, а вот эти годятся! – объявила Мариан, подобрав добычу и вернувшись к Андерсу с двумя нагами в охапке. Мало, но бывало и хуже. – Впредь надо мне аккуратнее рассчитывать силы с этим посохом. Безграничная власть – это, конечно, здорово, но так ведь и убиться можно. Подержишь нагов? У меня что-то с волосами не то…

Освободив руки и отряхнув их, Хоук попыталась пригладить торчащую прядку на макушке, которая теперь никак не укладывалась на место. Но было еще кое-что, что тревожило Мариан побольше катастрофы на голове. Когда в темноте пещеры вспыхнул свет, она что-то… заметила. Показалось? Вполне вероятно, что от ударной волны ее крепко пришибло и ей могло привидеться всякое, но лучше было удостовериться, чем жалеть об утраченной возможности.
- Я хочу проверить кое-что, - на мгновение растеряв всю беззаботность, серьезно объявила она Андерсу. Потом ее отпустило, конечно. – Не переживай, я не собираюсь больше охотиться. Мне жизнь дорога, знаешь ли.
Мариан вновь вытянула посох из ремней и двинулась вглубь коридора; встала на то самое место, откуда пустила электрический заряд, и вновь осмотрелась. Так ничего не было видно. Но если немножко посветить…

«Светить» на Глубинных тропах было опасно, это они поняли еще в первые дни экспедиции: шум и огонь привлекали внимание разных тварей, куда менее безобидных, чем наги. Также высок был риск раздразнить порождений тьмы, потенциальные встречи с которыми все еще наводили на Хоук гнев и ужас в связи со случившимся, поэтому, памятуя об осторожности, их группка двигалась в темноте, разбивая лагери и разводя костры только там, где опасность сводилась к минимуму.
С другой стороны, Мариан понимала: если они и дальше будут продвигаться во тьме, то могут упустить что-то важное. Вот как сейчас.

С опаской покосившись на посох, Хоук на пробу разожгла в ладони небольшой белый огонек – чистая эссенция магии как она есть, из которой Мариан лепила и огонь, и лед, и разрушительные молнии. Когда взрыва не случилось, она осмелела и приоткрылась Тени чуть больше, взращивая огонек до размеров крупного шара – такого, что его силы хватило, чтобы залить бледным светом весь коридор.

Предчувствие не обмануло Мариан – в этой части троп действительно было что-то… знакомое. То, как иссохшие жилы лириума, бледные и потускневшие, оплетали древние каменные стены. То, как камень под их ногами был сложен ровными плитами, от старости покрывшимися паутиной трещин. То, как к концу коридор расширялся и выходил на перекресток с опечатанными дверями: крепкие и надежные гномьи механизмы, которые никогда не ржавели.
- Андерс, это… - сглотнув, робко начала Хоук, бегая глазами по коридору и судорожно осматриваясь. – Мы разве здесь раньше не проходили? В смысле, когда спускались? Если нет, то больно-больно ущипни меня, я разрешаю.

Мариан не могла позволить тихой надежде затуманить свой рассудок, но на ее губы против воли напрашивалась улыбка. Она страшилась ответа Андерса так же сильно, как и надеялась на то, что он подтвердит ее наблюдения; а если нет, то…
То, ну, у них хотя бы будет ужин.

+1

13

Иногда Мариан говорила такие вещи… в которых не было ничего предосудительного, наверное, но Андерс все равно начинал чувствовать себя не на своем месте. Он уперся в нее очень странным взглядом, набрал воздуха и все же ничего не ответил — в мыслях успело пронестись всякое, прежде чем Хоук обратила свою реплику в юмор. Иногда его очень подрывало спросить «что ты имеешь в виду?», но он отчего-то не сделал этого ни разу — о двусмысленных вещах они объяснились в самом начале своего знакомства, ведь так? Стало быть, это всего лишь шутка.
Вместе с тем в голову хитро и ненавязчиво пыталось закрасться пугающее мнение, будто размытые границы этих шуток существуют там неспроста; к счастью, это можно было сразу списывать на моральное истощение и пагубное влияние Глубинных троп. Всякое другое, наверное, тоже: иначе как можно объяснить, почему его так озадачило это «просто помогаю»?

«Видишь ли, Мариан, в любом другом случае все закончилось бы передачей карт — услуга за услугу, у меня не было поводов предлагать и требовать что-нибудь еще».
«Видишь ли, Мариан, я не могу ручаться за других, но сам бы наверняка не стал тратить время на посиделки в таверне с беглыми рабами и малефикаршами, когда мне нельзя даже до беспамятства напиться».
«Видишь ли, Мариан, я не заключил бы ради Варрика сделку с совестью, даже если бы он очень попросил; дело ведь не в том, что этот поход на Глубинные тропы был так необходим — он был важен для вас, но не для меня».
«Видишь ли…»

В тот момент, поймав себя на отстраненном, Андерс мысленно остановился, выдохнул и сделал лицо попроще. Это был давно знакомый поворот на кривую дорожку, ведущую в бесконечный цикл размышлений; спина Хоук была лучшей защитой от непрошеных вопросов о задумчивости, если бы они вдруг появились — в самом деле, не собирался же он спорить. Пусть даже это было для них не ново. Мариан часто шутила о таких вещах, где он не мог удержаться от серьезного ответа невпопад, и все же… судя по всему, он сам вложил в этот комплимент гораздо больше, чем следовало.
Что-то подобное Хоук должна была испытывать всякий раз, когда он пытался отнекиваться от ее похвалы и принижать свои заслуги — разумеется, не со зла. Но она никогда не льстила там, где это было бы неуместно: сейчас, например, его способности загонять дичь позавидовал бы только умалишенный.

— Огрен говорил, что наги едят вообще все. Ну, тот веселый гном-выпивоха, про которого я уже рассказывал, — объяснил Андерс терпеливо, припоминая подслушанную в таверне во время очередного побега историю об охоте на зайца: там, кажется, нужно было раскидать повсюду сено, затаиться и ждать? О том, что из необходимого «всего» у них уже ничего не осталось, он подумал слишком поздно. Как и поздно вспомнил об отсутствии безопасного источника света, обстоятельства здесь явно играли против них. — Знаешь, для человека, который не вырос в Круге, ты неплохо представляешь его порядки…

«А еще тебе лучше не рассуждать на такие темы слишком много, — продолжил он уже в мыслях, стараясь выбросить оттуда всякие крамольные иллюстрации запрещенных ритуалов. — Потому что у меня хорошая фантазия, с которой кое-кому приходит считаться, и вот поэтому…».
Делить со Справедливостью одно сознание было неудобно не только из-за того, что тот прямолинейно комментировал многие решения и поступки смертного тела. Иногда все это напрягало; тогда, в Ферелдене, Андерс думал про высшие материи вроде важности священного долга, но отчего-то не вспомнил о простых бытовых моментах. Чем дальше, тем больше они ему докучали — это не было поводом отказаться от своих намерений, но времена, когда он имел право на сокровенные тайны, теперь казались небывалой роскошью.

Одно было понятно точно: даже Справедливость не считал охоту его исконным ремеслом. Это поражение Андерс признавал полностью, но беспокоился за Хоук — как оказалось, вполне оправдано. Наги ничуть не преуспели в причинении вреда, и все же новый посох Мариан… да ладно, при всем уважении эта штука местами даже выглядела стремно, стоило ли вообще ей доверять?
— Осторожно! — Андерс сощурился от внезапной вспышки, но выхватил взглядом знакомый силуэт; все произошло настолько быстро, что на реакцию не хватило ни времени, ни понимания. Он едва не засмеялся нервно, когда целая и почти невредимая Хоук посмотрела на него в ответ: большая удача, что это эпичное недоразумение не обернулось для нее чем-нибудь пострашнее испуга. Вот что это вообще такое? К нагам Андерс протянул руку на инстинкте, скользнув обеспокоенным взглядом по лицу Мариан, и совсем забыл про ценность ужина в их безрадостные времена — раздумывал, как аргументировать, что некоторые магические посохи воюют явно не на их стороне. Он не сразу сообразил, зачем Хоук вообще понадобилось куда-то посветить.
Не сразу поверил в то, о чем она у него спрашивает.

— Да ты шутишь, — пробормотал он в ответ, бегло осматриваясь по сторонам. Ну, кому из них не казалось, будто в конце ближайшего коридора распахнется спасительная дверь, найдутся следы недавно проходивших Стражей с уничижительной запиской «вам, олухам, — туда!» или тонущий в тенях поворот приведет к самому короткому и прямому пути наверх? За эти недели они перепробовали разнообразные сорта разочарований, от мимолетной досады до сокрушительного огорчения, и наверняка научились не рассчитывать сходу на что-нибудь еще; отчаянная догадка, взятая на слепую веру, могла доставить гораздо больше проблем.
Вот только сейчас что-то складывалось иначе — это было проще прочувствовать, чем объяснить. На мгновение Андерс словно перестал дышать, оглядываясь уже не только в попытках избежать неприятностей; просто выступившие из темноты подземные пейзажи показались ему своеобразными, почти живыми, какими не казались уже очень и очень давно. Надежда на возвращение в Киркволл еще никогда не обрастала реальностью настолько — казалось, что для простого прикосновения будет достаточно протянуть руку вперед; ощущение звенящего напряжения, недоверия и сосредоточенного молчания явилось вдруг не таким тяжелым и мучительным, как
прежде.
Потому что Андерс тоже начал узнавать.

— Мариан, — сказал он совсем другим голосом, каким не подыгрывают в шутливой манере чужим печальным заблуждениям. — Это тот самый коридор. Можем защипать друг друга до смерти, но это на самом деле он.

Наверное, это сиюминутное облегчение затуманило ему разум — Андерс не готовился здесь умирать, у него было слишком много незавершенных дел и ровно столько же решительности выбраться из лабиринтов Глубинных троп, хотя бы ради того, чтобы снова и уже бесповоротно поклясться себе больше на них не очутиться. Но он не мог не предполагать, что им не повезет. Это не было связано с неверием; просто существовала такая вероятность… кажется, только что перестала существовать.
Андерс почувствовал, как против воли меняется его серьезное лицо. Как он подходит к Мариан в несколько стремительных шагов и на радостях обнимает ее, и это наконец-то облекает его чувства в какую-то очевидную и простую суть. Объятие получилось неловким — только из-за того, что совершить его пришлось одной рукой. Во второй он до сих пор держал скорбные тушки нагов, которые уснули последним сном прежде, чем успели увидеть триумф своих мучителей. 

— Сколько времени прошло? Сколько могло успеть произойти или измениться? — осведомился Справедливость с недружелюбной холодностью, почти ткнул со всей силы под ребра, будто был готов разразиться гневной тирадой посреди чужого ликования. Возможно, он и отмалчивался только затем, чтобы потом вынести разбитый на пункты и подпункты список претензий, с которым сложно будет поспорить; Андерс, отступая от Хоук и снова оборачиваясь на знакомые стены, отнесся к этому вопросу до возмутительного несерьезно.
— Это не очень-то умно, — сообщил он в ответ, не срываясь ни на ехидство, ни на раздражение. — Заговорить об этом только сейчас. Какой-нибудь генлок мог оторвать мне голову, кому бы ты высказал недовольство?
На самом деле, Андерс хорошо понимал, что тот собирается сказать. Справедливость часто преувеличивал, сгущал краски, прибегал к агрессивным способам выражать свое мнение, но редко оказывался неправ; просто сейчас о степени его правоты не хотелось задумываться, как и не хотелось рассуждать о плохом. Хотя бы раз.

Он надеялся, что за несколько недель Киркволл не рухнул под гнетом несправедливости, что никто не разнес в щепки лечебницу, не усмирил магов в Круге и не поднял Церковь на воздух, не продал в рабство и без того дефицитных котов; если разобраться, какие еще могли случиться бедствия? Но здесь, в изоляции от внешнего надземного мира, невозможно было сохранить уверенность наверняка: они даже с Глубинных троп надеялись выбраться без потерь, и что в конечном итоге произошло?
Обратно их вернется меньше, чем пришло. Появится время и для досады, и для запоздалой скорби, для всего непозволительного в гиблых подземельях, где единственная достойная цель — найти путь обратно и выжить. Андерс не видел причин сомневаться, что они еще не раз помянут недобрым словом неудавшуюся экспедицию, он лично — даже в сомнительном уюте затхлых лабиринтов Клоаки. Даже с теми благами, которые они принесут с собой, как последнее утешение и «по крайней мере, хотя бы так».
Но это — осознание цены, которой обернулся их на первый взгляд выверенный до мелочей поход — будет потом.

— Подумать только! Мариан, если бы ты не решилась посмотреть… Поверить не могу. Нужно разбудить Варрика, — если что-то и выдавало в Андерсе былые размышления, то только неосознанный жест, в котором он проводил ладонью по лбу; усталая улыбка была самой искренней из всех возможных. — Рассказать, что ты запугала меня угрозами вселиться в мою кошку, вот дорога и нашлась.

Одно воспоминание о Горжетке грело его больше, чем любой костер, даже если бы они подпитали его магией и вознесли до самого потолка. В этот момент все снова становилось настоящим — как нетронутые годами вещи, с которых сдернули изъеденное молью тяжелое покрывало. Даже отвратительность Глубинных троп отступала на второй план, хотя вряд ли кто-то в здравом уме станет по ним скучать.
По некоторым моментам спокойствия и безграничного понимания с одной конкретной отступницей — возможно.
Но в конце концов, ради этого необязательно бороздить заброшенные коридоры.

Отредактировано Андерс (2019-07-09 12:42:46)

+1


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Пыльная быль » Идти на свет [24 Царепутя, 9:31 ВД]