НОВОСТИ


Март пришел
Герои вниз полезли
Глубинные Тропы смущать

Рейтинг: 18+


Вниз

Dragon Age: We are one

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Великий Архив » Последнее слово [28 Дракониса, 9:45 ВД]


Последнее слово [28 Дракониса, 9:45 ВД]

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

http://sg.uploads.ru/Denx5.jpg

Последнее слово [28 Дракониса, 9:45 ВД]

Время суток и погода: дело к глубокой ночи, где-то за стенами раскинулось чистое небо и гуляет умеренный ветер
Место: Андерфелс, Вейсхаупт
Участники: Андерс, Мариан Хоук
Аннотация: здесь не очень рады гостям — особенно таким и особенно сейчас; сенешаль Айне отвела только неделю до суда, и пока еще осталось время сказать что-нибудь важное.

+2

2

Беда, падаль эдакая, никогда не приходит одна: в жизни Хоук было много примеров, которые могли бы это подтвердить.
Бывало так, что проходили годы, скупые на вообще какие-либо события; «и пускай, что в болоте живем, главное – спокойно» - так любили говаривать деревенские старожилы, коря молодняк за мечты о жизни в шумной и бойкой ферелденской столице.
А бывало, что на один месяц выпадали все печали мира, попробуй снеси их, не переломавшись: и Мор постучался в двери, и сестру раздавил огр, и вообще вся жизнь перевернулась с ног на голову… Надо ли продолжать. Ну не приходит беда в одиночку. Не умеет – и все тут.
Беда не пришла одна и в этот раз.

- Монна, я могу вызвать лекаря, - подал голос псарь – рыжий юноша такой очевидно андерской наружности, что с него можно было писать типовые портреты. Как же его звали-то? Ох, прости Создатель. Беннет? Дерек? – Пусть глянет, чего с ним. Позволите?

После отдыха Шустрику не стало лучше.
Странности начались еще в лень того тяжелого разговора с сенешалем. Выйдя от монны Айне, Хоук отправилась проведать пса, но нашла его спящим: Шустрик даже не поднял головы в ответ на ее тихое «проснись, засоня», и Мариан решила, что путешествие по песчаным равнинам и тяжелый подъем утомили его сильнее, чем она могла ожидать – и оставила мабари в покое.
Посетив псарню следующим днем, она узнала от собачника, что Шустрик промаялся все утро, отказался от еды и все время странно тявкал, почти хрипел; сначала Хоук грешила на то, что Стражи наняли себе в помощники криворуких придурков, неспособных присмотреть за неприхотливой, в общем-то, псиной, но потом понаблюдала за Шустриком сама и убедилась в правдивости сказанного – с ним, обычно таким веселым и бойким, впрямь было что-то… не то.
Мариан не отходила от него вплоть до ночи.
Рыжий Беннет-Дерек долго спрашивал ее о том, не мог ли пес наглотаться песка во время перехода по перевалам – и Хоук смолчала, потому что да, еще как мог; она сама долго плевалась пылью, которая так и норовила забиться в самые неожиданные места. Наглаживая коротко стриженную и тусклую шерстку мабари, Мариан отстраненно думала о том, как хорошо Шустрику было бы сейчас в Лотеринге среди полей и раздолья, а не сучьего песка и вот этого всего; как хорошо было бы ей самой, как чудесно было бы не становиться Защитницей вовсе и знать только, как выращивать баклажаны на заднем дворе.
Мысли стремительно уходили в депрессивную абстракцию. В реальности хвататься было не за что, кроме как за загривок Шустрика, но это было бы слишком жестоко по отношению к псу – Хоук держала касания мягкими и нежными, как телячья вырезка, которую так любил ее нерадивый мабари.

- Конечно, - терпеливо улыбнулась Мариан, не отрывая взгляда от подрагивающих во сне ушей Шустрика; в горле у нее стоял неприятный комок. – Валяй. Веди своего лекаря.
«Просто съебись отсюда побыстрее, глаза мои чтоб тебя не видели».
Хоук было очень плохо, - «очень плохо» ей было с самого начала пребывания в этой крепости, если уж говорить начистоту - и она не хотела, чтобы кто-то чужой это видел. Шустрик был ей другом, – сколько раз она плакалась в его шерсть? – который знал больше любого человека: их дружбе было без малого двадцать лет – приличный срок для любого мабари.
Даже слишком приличный.

- У Андрасте жил старый мабари, - тихо замычала Хоук, когда рыжий парнишка вышел вон, - хоть в Песни его и нет…
Песенки всегда успокаивали Шустрика. Да, этого рослого мабари, который мог сбить с ног обвешанного полным доспехом храмовника, успокаивали песенки. Хоук давно заметила, что ему было совершенно неважно, что именно пелось, – иногда она из вредности коверкала слова и сочиняла на ходу что-то шуточное – лишь бы это пелось правильно: правильным голосом и правильным сердцем.
Шустрик не то чихнул, не то сухо кашлянул во сне и переложил широкую морду Мариан на колени: она улыбнулась, ласково почесала ему за ушами – шерсть на них была совсем белая, как будто присыпанная снегом.
- А если спросить об этом сестричек,
Те скажут: «Ну что за бред!
Откуда пес у пророчицы?»
Но знает весь Ферелден,
Что кто-то ж был должен греть ноги Андрасте,
Не требуя что-то взамен...

Мариан до сих пор помнила, как Шустрик у нее появился.
Как одним солнечным днем отец, вернувшись «с работ», принес в мантии криволапого щенка с большими круглыми глазами и высунутым изо рта слюнявым языком. Маленькая псина меньше чем за десять минут устроила страшный переполох в доме, кубарем выкатившись на пол Бетани под ноги: сестра умильно завизжала, мать требовала с отца объяснений, а Карвер, быстро разобравшись, что к чему, стащил со стола кусок мяса и давай приманивать к себе щенка – «выбери меня, я буду тебе хорошим хозяином, воспитаю из тебя настоящего волкодава!».
Щенок заинтересованно обнюхал Бетани, демонстративно повернулся задом к Карверу и вперевалочку понесся к Мариан, невозмутимо чистившей картошку. До этого она ни разу в жизни не видела породистых собак, – в деревне водились только облезлые дворняги или злые сторожевые псы, всю жизнь просидевшие на цепи и оттого отупевшие – но что-то подсказало ей, что вот этого можно взять на руки, он не цапнет; от удивления она выронила картофелину в ведро с водой и подняла подбежавшего щенка с пола. Тот все норовился лизнуть ей лицо и руки, а Хоук уворачивалась – брезговала, потому что тогда еще не привыкла к слюнявым ласкам и считала хлопотливым держать в доме собаку.
Она быстро передумала, когда отец объяснил ей, что мабари – зверь благородный. И хозяина выбирает себе раз и на всю жизнь.
Шустриком Мариан назвала его в шутку - просто потому, что он был неуклюж, как младенец, а там уже прижилось: тогда ей с трудом верилось в то, что из этой смешной картофелины на кривых лапах может вымахать рослая боевая псина.
Как давно это было.

- … Будь здоров, мабари Андрасте,
Славной Пророчицы пес.
Когда она шла на Тевинтер,
Он вещи за-

Стоило ей заслышать скрип отворяющихся дверей и чей-то тихий шаг, Хоук замолчала, напряженно прислушавшись. Шустрик, наоборот, зашевелился во сне: фыркнул, слепо ткнулся мокрым носом в ладонь, словно пытаясь сказать о чем-то.
- Монна, я, ну, этсамое, привел, - робко отрапортовал рыжий мальчик – он, кажется, запыхался, говорил почти с трудом. – Дезертир, но он же вроде как лекарь.
«Чего?»
Хоук повернула голову так быстро, что у нее чуть не хрустнула шея.
- Госпожа-сенешаль не будет против, я думаю? – оправдался Беннет-Дерек, вешая на вбитый в опорный столб крючок масляную лампу. – Он же гуляет тут на свободе, так пусть поработает.

Тишина повисла страшная.

«Создатель, ну ты и дятел» - хотелось ласково сообщить псарю Мариан, но она была слишком поражена, чтобы говорить вообще. Наверное, бедный мальчик никогда не читал «Историю Защитницы» Варрика Тетраса и не был в курсе некоторых тонких нюансов. На Хоук как-то очень некстати напало желание заржать, – истерика, наверное - но она во все глаза глядела на «лекаря» и ей пока удавалось держать себя в рамках приличий.
На самом деле, Мариан чудилось, что лицо у нее окаменело, а руки, неустанно наглаживающие Шустрику загривок, вот-вот отнимутся.
- Ну, я вас оставлю, не хочу мешать, - все хлопотливо возился мальчик, прежде чем почтительно откланяться. – Если что, свистните – я неподалеку буду.
«Рак тебя пусть свистнет. Тот, что на горе».
Мариан тупо кивнула, но даже не проводила псаря взглядом – глаза ее были прикованы к другому. 
В ней не нашлось даже капли ярости. Еще в Хоссберге она отворила двери напускному безразличию – холодному, солнечному, глядящему в никуда; и если после разговора с монной Айне Мариан усомнилась в том, что сможет остаться беспристрастной, сейчас сомнений не было вовсе – голове, забитой другими проблемами, было не до долгов прошлого.
Она смотрела на Андерса, - снизу вверх, задрав голову, потому что сидела на настланной на полу чистой и мягкой соломе, держа песью морду на скрещенных ногах - но в то же время как будто сквозь него.

- Надо же. Сенешаль не упрятала тебя в темницу, - бесцветно произнесла Хоук, слабо пожав плечами, а после отвела взгляд – слишком резко для того, чтобы это выглядело небрежным. – Великодушно.

Это было не то, что ей хотелось сказать на самом деле.

+1

3

В одном мальчик-псарь ошибался точно: Андерс на свободе не гулял.
Весь вечер и весь день после разговора с сенешалем он спал — и, на самом деле, проспал бы еще лет десять, так просто и естественно это было. Кем бы ни являлась монна Айне, она держала свое слово, и его действительно не заперли на семь засовов в какой-нибудь затхлой и глухой темнице, не стали ставить под дверью вооруженный до зубов отряд. Он смог бы шататься по коридорам и разглядывать стены, светильники, местное изобразительное искусство без последствий, если бы сам того захотел, потому что Стражи на волне невиданной щедрости отвели ему для перемещений кусок пространства больший, чем можно было рассчитывать, и даже взялись его кормить — правда, и без того небогатый паек урезали еще вдвое, когда заметили у пленника отсутствие аппетита, чтобы не переводить продукты зазря. Это было... немного дико, да. Андерс был готов к любому приему, соразмерному его богатому прошлому, а в конечном итоге получил только недобрые взгляды и перспективу провести все последующие дни в изматывающем безделье — ничего больше. Вот только Вейсхаупт и без того напоминал тюрьму. Такой же хмурый, пустынный и молчаливый, как и показалось на первый взгляд, никакого присутствия былой славы; словно все истории и свидетельства были хитрой обманкой для несведущих, зато слухи, поросшие сомнительными подробностями, оказались намного ближе к правде.
С каждым днем, проведенным здесь, тишина и глухие стены давили все больше.

На самом деле, Андерсу было без всякой разницы. В тот же день, когда сенешаль Айне определила его ближайшую судьбу и отсрочила суд, его сморила страшная усталость, такая сильная, будто лихо скатившийся со склона и ударивший по самому темечку тяжелый валун — едва ли она была соразмерна той, которую он ощущал при непростом разговоре о Колдунах и Морах, хотя и тогда считал ее апогеем. Зато, когда все прошло, уже не было нужды держать лицо и слушать, и смотреть на тех, на кого смотреть горько; во сне время шло намного быстрее, чем если бы он просто таращился в потолок, вспоминая о чем-то и пытаясь прочувствовать неизбежное.
Хотя сам он не был уверен, что вообще смог заснуть. В рвани видений ему снова являлась то рыцарь-командор, потревоженный и оттого неспокойный отголосок прошлого, то Мариан Хоук с ее пронзительными глазами посреди выжженной дотла пустыни, что некогда была Хоссбергом, то злочинствующее чудище верхом на виверне, — такое болезненное и бредовое, отчего все вокруг начало казаться иллюзорным и ненастоящим.
Особенно он сам. И когда кто-то бесцеремонно отворил дверь и так же бесцеремонно начал говорить, Андерс даже не пошевелился — настолько притупилось ощущение реальности происходящего. Или он просто хотел, чтобы его оставили в покое.

Вот только желанию не суждено было претвориться в жизнь. Видимо, отсутствие реакции дало пришедшему решимости его растолкать, — настойчиво и упорно, словно от этого бодрствования зависело что-то очень важное, — и тогда Андерс ненароком подумал, будто в смутном забытьи он пропустил целую неделю, и время суда все-таки пришло.
Он повернулся на спину, резко сел и уставился на гостя мутным взглядом. Вопреки представлениям, это была не торжественная процессия, даже не пара-тройка Стражей с их неизменными постными физиономиями — только рыжая башка, озабоченное сверх меры лицо и какой-то бестолковый вид, по крайней мере, так показалось спросонья.
— Говорили же, что ты лекарь, да? — как-то суетливо осведомилась башка, и вцепившаяся в плечо рука наконец-то разжалась, перестала его тормошить. Наверное, Андерс отмахнулся бы, скажи тот что-нибудь другое — если дело не к суду, то он не собирался иметь к этому никакого отношения.
Но когда разговор заходил о целительстве, ему не доставало ни воли, ни категоричности протеста, чтобы отвернуться. От этого он не отказался даже когда за ним толпами рыскали храмовники; никакие опасения или утомленность не были бы тому достаточным оправданием, и поэтому оправдания он не искал.
В последние годы это было единственным, что у него осталось.
— Да, — хрипло отозвался Андерс, едва узнав свой голос. Видимо, это был удовлетворительный ответ, потому что юноша сразу выпрямился, как будто собрался, после чего сообщил:
— Пошли, дело к тебе есть.
Кости ломило страшно, и дурная кровь стучала у него в голове, но Андерс не стал спорить.

Пока они шли — быстро и все равно долго, будто Вейсхаупт был размером с небольшой город — сопровождающему вдруг приспичило поболтать, стоически борясь с одышкой. Мол, вообще-то, у них есть свой лекарь и совсем не дезертир, но тот сейчас не в крепости, а если бы и был, то может и не счел бы дело слишком важным, он же вечно поручениями занятой, в отличие от того, кто только дармовое место занимает, ну и все такое…
Андерс все равно не слушал, да и рыжий вряд ли разговаривал именно с ним. Возможно, ему просто было неуютно в обществе дезертира, вот он и пытался заполнить пустоту и темноту коридоров хотя бы чем-то, кроме недоброй тишины. Стоило отдать должное его храбрости — многий другой поостерегся бы идти один на один с тем, кому уже нечего терять.

— Что вообще случилось с этим человеком? — спросил Андерс, чтобы хоть как-то прервать этот бессмысленный монолог. Юноша повернулся, непонимающе посмотрел на него через плечо, после чего спохватился:
— Человек? Да нет же, мабари! Монна Хоук просидела с ним весь день, видно, плохо дело…
«Монна Хоук».
Андерс замедлил шаг и почти остановился, вперившись взглядом в чужую спину, пожалуй, слишком пристально, чем то могло быть дозволено правилами хорошего тона.
— А? — псарь уставился на него в ответ — свет лампы упал на растерянное лицо, и с несколько длинных секунд никто не проронил ни слова.
Это было так обескураживающе, что слов просто не нашлось. И как теперь с этим разобраться, повернуть назад, потому что… что? И разве отказался бы он, если бы этот рыжий мальчик сразу сказал, куда и зачем его тащит?
Ответ он знал, наверное, даже лучше, чем хотелось бы.
— Ничего, — Андерс неопределенно махнул рукой, подумав о том, что если кто-то и расскажет мальчику эту историю, то только не он сам.
И когда они наконец-то дошли — дверь и вправду скрипела очень шумно, даром что не перебудила всю крепость — он уже был готов.
По крайней мере, ему так казалось.

Потому что по взгляду Мариан стало понятно, что она тоже не представляла, кого сюда занесет нелегкая — и псарь, стало быть, крупно накосячил по всем фронтам. Андерс его не винил, потому что вообще успел сразу о нем забыть, будто того и не было.
Просто Хоук смотрела на него, он смотрел на Хоук, а Шустрик не носился вокруг по обыкновению, отчего все стало очевидно и без лишних предшествующих объяснений.

Рыжий, наверное, и не представлял в полной мере, как это важно. Не потому, что не хотел, но вряд ли смог бы. Андерс представлял. Чуть ли не с самого первого дня их знакомства стало понятно, что для Мариан Шустрик значит больше, чем просто шкодливый мабари, когда-то увязавшийся следом; подобных чувств он на тот момент ни разу не разделял, но счел уместным помалкивать об этом. Еще в Круге говорили, что он какой-то неправильный ферелденец, раз готов предпочесть выводок кошек, и что дело в его неместных корнях — Андерс обычно отшучивался, что просто не встретил того самого, единственного мабари, которого искал всю жизнь; но возлегающий поперек кровати питомец Хоук, когда он уже вроде как с концами перебрался в ее поместье, не прибавил энтузиазма. Тогда он еще подумал, что скучает по ее младшему братцу — над тем хотя бы можно было потешаться, а вот Шустрик словно потешался над ним самим.
Но ему все равно понадобилось немалое время, чтобы осознать, насколько это «больше» велико. Как оказалось, настолько, что он сам будет готов принять этого доброго и шумного пса как члена семьи, а тот перестанет жевать и утаскивать его вещи взамен. Когда-то это было так же реально, как чувство нехорошей обеспокоенности сейчас.

— У нее нет времени этим заниматься, — отозвался Андерс как-то вяло, припоминая, что Хоук не дослушала тогда окончание монолога монны сенешаля, и он отчего-то оказался рад, что она ушла из того злосчастного кабинета первой. Но не это сейчас имело значение, поэтому он не стал продолжать.
Руки, которыми она сейчас гладила Шустрика — белые, узкие ладони, до боли знакомые даже спустя столько времени, — уже мельтешили в глазах.
Ему было тяжело на это смотреть не потому.

Андерс не стал мяться у порога и тоже опустился на солому, соблюдая дистанцию, чтобы Хоук не стало неприятно и не пришлось отодвигаться в сторону. За эти полтора дня, проведенные за границами здравого сознания, он посмел подумать, будто его хотя бы немного попустило — но стоило Мариан оказаться рядом, как это ощущение, обманчивое и баюкающее, улетучилось напрочь.
Андерс сдавленно вздохнул. Зато теперь он понял, что окончательно проснулся.
Он немного поколебался, прежде чем поднять отяжелевшую руку и погладить Шустрика по спине — тот пошевелился, но не открыл глаз.

— Это случилось с ним с тех пор, как мы пришли в Вейсхаупт? Он ничего не ел? — Андерс говорил негромко, как говорил бы при больном человеке, при старом друге, сраженном неведомой хворью. Он убедился, что пес не реагирует на него должным образом, после чего поднял глаза на Хоук. — Ты мне позволишь?

Просто Мариан могла сказать «нет» и быть при этом в своем праве, но хотелось верить, что остались еще вещи существеннее и сильнее разногласий — даже если это пропасть длиной в восемь лет.

+1

4

Происходящее ощущалось… ненастоящим. Неправильным, скорее: просто из всех сценариев их встречи, которые Хоук успела вообразить или подсмотреть в дурных снах, этот был самым неправдоподобным. Разыскиваемый по всем странам Белой Церкви отступник собирается лечить собаку своей бывшей. Отчаянной абсурдности такого описания могли бы позавидовать рассказы, публикуемые в «Распутной вдове».

Эта мысль посещала ее еще в Хосберге, но Мариан солгала бы, если сказала, что Андерс ей не снился: первые годы после Киркволла он посещал ее даже чаще, чем мама и сестра – блеклые тени, которые Хоук так никогда и не смогла отпустить. Сначала сюжеты были мрачными - Андерс в крови, Андерс с клеймом во лбу, Андерс, который больше не Андерс. Видно, сознанию требовалось время, чтобы принять и переварить тот факт, что семилетняя любовь в один не очень прекрасный момент вылетела в трубу, а все остальное укатилось на дно Костяной ямы, где за долгих восемь лет накрылось ровным слоем пепла. Потом полегчало: ресурсы больного воображения истощились, а демоны – угомонились, и тогда Хоук не снилось почти ничего – только знакомое лицо, черты которого скрадывала мягкая темнота.
Иногда на демонов находило, конечно. Просачиваясь в сны, они не прямо, но прозрачными намеками напоминали Мариан о безвозвратно утерянном прошлом и тщетности ее поисков. Тогда Хоук просыпалась из-за страшного глухого чувства, как будто она, находясь в шаге от цели, вновь ее упустила. Даже прозорливый Кошмар, покопавшись в ее голове, не нашел страха потаеннее. «Андерс мертв, - сказал он ей, - ты никогда его не найдешь». Бесплодные розыски были страхом, который из реальности перетекал и в сны, ее последнее убежище.
А теперь Андерс – человек, поиски которого и были, по сути, той константой, от которой она отталкивалась и которая не позволила ей уйти на дно – был здесь. И это было ужасно. Как то, что ты отчаянно хочешь найти и вдруг находишь, но потом неожиданно осознаешь, что никогда не просил о таком подарке.

Кое в чем демоны были неправы – этот Андерс выглядел куда более замученным, чем тот, что появлялся в ее сновидениях. Она проводила его руки, потянувшиеся к псу, сложносочиненным взглядом. Ей хотелось сказать «не трогай», «выйди вон», «зачем ты вообще пришел, ты уже один раз все испортил», но это были горькие обиды, которые не брали в учет состояние Шустрика. Если Андерс, наравне со званием главного революционера Тедаса, все еще удерживал за собой титул умелого целителя, его присутствие здесь было как никогда кстати – и поэтому это можно было стерпеть.
- … ладно, - сухо согласилась Хоук; судя по продолжительному выдоху, который сопровождал ее ответ, сказать ей хотелось намного больше – и далеко не так мягко.
Мариан крепко зажмурилась: те самые слова просились наружу, но она была упрямой, даже упрямее, чем Андерс, а еще – злой, и обиженной, и уставшей одновременно. Хоук понимала, что если даст себе волю, то не остановится: что-то необратимо сломается, прочную (нет) плотину прорвет, а там все, конец мира, вторжение кунари, еще одна Брешь, зовите как хотите – словом, то, что она не могла себе позволить.
Но не за этим ли она его искала все эти годы? Чтобы… спросить?

Хоук не была трусихой, но еще никогда в жизни она не ощущала за собой такого малодушия, как сейчас. Она так боялась заговорить, что согласна была продержать себя в благом неведении еще лет восемь, лишь бы не слышать Андерса и его голоса, не видеть его профиля и чутких рук.
«Создатель, да добей ты меня уже. Сколько можно, я так больше не могу».
- У него нет аппетита. Наверное, это из-за песка. Мы долго шли по перевалам, - голос Хоук был спокойным и бесцветным – огромная разница в сравнении с той живой экспрессией, которую она бойко выдавала по прибытию в крепость. – Он с самого Мердейна был какой-то не такой, но держался.
«Совсем как я».

Шустрик прокряхтел во сне – Хоук так не понравился этот звук, что ее руки, до того старательно наглаживавшие короткую шерсть, напряглись и застыли. Ее пес никогда не был хрупкой пушинкой, но что-то в его болезни призывало Мариан быть мягче и осторожнее. Иногда она забывала, что ему много-много лет, но сейчас это знание встало перед ней во весь свой страшный рот и осуждающе покачало головой – как ты могла втянуть своего пса во все это, неужели ты совсем его не любишь.
Мариан любила Шустрика. Но когда-то жизнь научила Хоук: то, что мы любим, может однажды разбить нам сердце. Этот опыт сделал Мариан тверже скал и сильнее ферелденских медведей (снова нет), запаял ее сердце в блестящий сильверит, но внутри оно всегда оставалось мягким и хрупким.
- Андерс.
Мысли словно замерзли. Это было плохое начало, потому что оно не придало Мариан никакой уверенности – она почувствовала себя костром, в который давно перестали подкладывать дрова.
- Почему ты… - артикуляция подводила, как последняя дрянь – поперхнувшись половиной фразы, Мариан попробовала еще раз. - Как давно ты уже в Андерфелсе?

«Сколько времени я потратила зря, разыскивая тебя не там, где нужно?»

+1

5

Когда-то давно, когда солнце над Киркволлом еще не скрылось за черным дымом полыхающих пожаров, а монументальность и величественность местной Церкви никем не ставилась под сомнение — разве что теми, кто находил всю архитектуру Верхнего Города слишком безвкусной, — они с Мариан Хоук невольно упразднили лишние просьбы, если дело касалось слишком очевидных вещей. Сюда же относилось и врачевание: как человек, вправивший ей и ее спутникам много костей, сшивший несметное число ран и сведший бесчисленные следы ушибов, как человек, который до последнего момента лечил-лечил-лечил всех, до кого только дотягивались руки, в какой-то момент он перестал ставить необходимость разрешения перед действием.  Тогда все стало проще. И только.
Теперь ему приходилось и спрашивать, и напряженно ждать ответа — так выглядела прекраснейшая иллюстрация об изменившемся и неизменном. Изменившегося  здесь было столько, что впору зачерпывать ложкой и спотыкаться на каждом шагу; с неизменным дела обстояли гораздо хуже.
И поэтому очень важным было то, что Хоук не стала препятствовать. Для Андерса — даже слишком важным.

Кто-то сказал бы, что простое безликое «ладно» всего лишь слово, не выкрашенное ни в какой эмоциональный тон. Вот только для него оно стоило и значило больше, чем вдохновленная тирада о недопустимости и воспрещении; это было временное перемирие, это было согласие. Пусть даже вынужденное обстоятельствами, но оно все равно им оставалось.
Такое согласие прокладывало между ними мост шаткого равновесия, хотя бы на то время, пока Шустрику не станет лучше — и это уже было хорошо. Лучше, чем насквозь глухое молчание посреди облекшей их нерушимой тишины, где и без того достало невыразимых слов и нечитаемых эмоций. Сейчас Мариан заботилась о верном друге, Андерс понимал и не тешил себя пустыми надеждами без сути и смысла — пожалуй, еще с тех самых пор, как подорвал Церковь на ее глазах. Но это было хотя бы что-то. Для человека, который вовсе не искал здесь эгоистичного и мелочного удовлетворения собственной важности — почти неожиданная возможность просто не оставаться в стороне.
А еще это открывало путь к хваленому целительскому сосредоточению, которое не нужно было растрачивать на споры или увещевания. Казалось, так намного проще будет не  забивать голову неуловимым роением смутных мыслей, которые подступали на каждый вдох; через щемящую неизвестность они не пробивались ни ясностью, ни облегчением, это он понял еще в Хоссберге.
Отрывистые фразы, которыми Хоук отвечала ему сейчас, казались нарезанными и собранными из каких-то самых невыразительных на свете слов.

Но даже в таком ограниченном диалоге она не забыла ни один из его вопросов, и пока что это было главным; снова обратившись глазами к Шустрику, Андерс коротко кивнул. Тот действительно мог наглотаться песка, не вынести долгий переход по раскаленной степи или подъем по крутому склону, мог вдобавок заразиться чем-то по дороге, съесть что-то не то — одним словом, Андерфелс зачастую был не особо гостеприимен даже к своим жителям, не то что к гостям из чужих земель. Немолодые годы могли подкосить славного мабари еще больше, и потому… 
Нет. Андерс покачал головой — даже перебирая варианты, пока рано было делать скоропалительные выводы. Он успел взглядом, полным внимательности и какого-то отрешенного сожаления, проследить за тяжело вздымающейся грудной клеткой Шустрика, вспомнить, как еще недавно тот был настолько подвижен и весел, что встречал его с наивной радостью — первый и последний из всех.
У Андерса почти получилось отстраниться от своего же смятения. Почти. Это имело мало общего с настоящим отрешением, когда рядом оказывались люди, которых он не видел раньше или недостаточно хорошо знал, к которым не испытывал никаких лишних и противоречивых чувств; но даже такого, казалось, будет достаточно.

Было достаточно — до тех пор, пока Хоук его не позвала.

Ее голос ударной волной прокатился по позвоночнику и прошиб его насквозь, как копье, так неожиданно и гулко это прозвучало в надломленной звенящей тишине. Андерс в каком-то оцепенении отметил, как руки его едва-едва, но все-таки дрогнули; между ее последним словом о Шустрике и этим мгновением прошло всего ничего, но отчего-то чудилось, будто в угловатом молчании они успели провести не меньше нескольких часов.
Например, восемь лет.
Это был уже второй раз за последние дни, когда она обращалась к нему напрямую и по имени — тогда, в полыхающем мареве перед глазами, он уцепился за это как за  ветку над пропастью, а потом не смог ответить ей тем же. Та слабость, которую он до сих пор ощущал за собой и которая являлась ему в сегодняшних кошмарах.
Он посмотрел на Мариан. Пристально, но не настороженно — так он мог смотреть на нее и раньше, «когда-то давно», но в совсем другом контексте. Она с ним говорила. Она о чем-то спрашивала. Самое страшное — видеть, как тяжело ей это давалось.

Эта Мариан — уставшая, тусклая и все еще до боли знакомая, словно не она гнала его из сокрушенного Киркволла прочь, — пугала больше, чем та, которая с три дня назад в приступе праведной ярости сыпала проклятиями и разбивала ему лицо. И это было чем-то давно забытым. В мире, где никто уже не называл его по имени, у него не оставалось времени ни на страх, ни на одиночество — слишком недопустимая роскошь для того, кто в любое мгновение затишья может быть пойман и лишен головы. Потому так странно ему было сейчас. Словно все вокруг замерло, словно он и не выходил из той комнаты, куда определила его сенешаль Айне. Конечно, только казалось.
Он пошевелил пальцами, медленно выдохнул. Время восстановило свой ход.

— С Утешника сорок третьего года. Получается, уже больше полутора лет, — Андерс нескладно повел плечом, припоминая то время, когда решил продвигаться дальше приграничных районов. Для него все было равно; посреди вечного песка течение дней ощущалось совсем не так остро. К песку, к слову, он так и не привык. — Собирался уходить отсюда, если бы не…
«Если бы не сдался Стражам. Или если бы не встретил тебя».
Об этом она не спрашивала. Продолжать он не стал.

Андерс успокаивающе погладил снова закряхтевшего Шустрика — наверное, даже сквозь болезненный сон тому необходимы были голоса близких и знакомых людей, которые сейчас затихли. Он собирался заняться тем, кто из них троих сейчас больше всего нуждался в помощи; но вдруг поднял голову, вновь повернулся в сторону Хоук, будто что-то вспомнил.

— Я не знал, что ты здесь, — добавил он ровно, и это тоже далось большим трудом. Так проявилась еще одна странная потребность — говорить, а не тяжело и напряженно молчать. Еще он не хотел, чтобы она решила, будто он прятался от нее до последнего момента. — Это из-за Колдуна, да?
«Как же потешался, видимо, над нами Создатель, раз мы столкнулись именно в Хоссберге, когда все уже было почти решено».

+1

6

«Ты не знал, что я здесь, - подумала Мариан, - а если бы знал, то обошел бы Андерфелс стороной, так?»

Хоук казалось, что они с Андерсом играют в какую-то странную игру. «У кого самая скудная на эмоции физиономия, тот и победил». Негласное состязание распространилось и на слова: Андерс отвечал ей фразами еще более рублеными, чем ее собственные. Похожую неловкость Мариан ощущала всякий раз, когда оббивала пороги кабинета наместника, а потом – монны рыцаря-командора. На ее памяти не было разговоров скучнее и зануднее, чем те напряженные обмены любезностями.
Только в этот раз в комплекте к неловкости и напряженности шли усталость и глухое раздражение. Они были закономерным порождением застарелых обид, свежей злости и скверного настроения Мариан, которое она прятала за спокойным лицом. Это было очень убедительное спокойствие, но даже в полумраке было заметно, что на самом деле она бледна, как призрак.   

- Из-за слухов, - поправила Хоук – в ней откуда-то брались бездонные запасы терпения. – Карвер написал. О Колдуне я узнала, когда добралась сюда.
Она решила не говорить очевидного: то, что с братом они не пересеклись, было исключительно виной Мариан. Карвер всегда бесился, когда о нем заботились, просил не носиться с ним, как с тухлым яйцом – и именно это она и сделала (попыталась сделать), попросив дождаться ее приезда в Вейсхаупт. Раньше его стремление к независимости резко пробивалось в редких письмах и кричало о себе каждым словом, но сейчас, когда они оба повзрослели (постарели), независимость обратилась застывшим металлом и впервые обретенной уверенностью. Наверняка он попросился в самоубийственную разведку – лишь бы избежать разговоров о семье и бессмертных шуток о том, что он вырос таким большим и серьезным. Его сложно было в чем-то винить.
При мыслях о брате захотелось плакать, - сказывались недосып и расшатанные нервы - но вместо этого Хоук только нахмурилась. Ее размазывало. С этим сложно было что-то сделать, потому что она вся была словно вывернута наизнанку: чуть тронь – тут же заболит. Это не мешало Хоук держать рожу кирпичом. При этом легендарная хоукова улыбочка на кирпич не накладывалась - ситуация не располагала к веселью и без присутствия в ней Андерса.

Шустрик все это как будто понял: дернул кривыми ушами, поднял тяжелую морду с ее колен и тихо заскулил. Мариан вообще считала его очень тонко чувствующим псом, словно заточенным под ее шальные настроения: не было случая, чтобы он хоть раз неправильно истолковал ее терзания.
Даже когда он кинулся к Андерсу в Хоссберге. Даже когда он обслюнявил его. Он ведь не ошибся тогда, засранец.
Мариан старалась об этом не думать. Ей было легче навесить ментальных замков на все то, что относилось к Андерсу, но к Андерсу относилось слишком многое, его вообще было слишком много: в голове, в прошлом, а теперь еще и в настоящем.
Он странно на нее смотрел - это Мариан не нравилось.

- Ну что такое, - ласково посюсюкалась с псом Хоук, отвлекаясь от внутренней тоски; в этот момент ее не заботило даже присутствие Андерса. – Потерпи, мой хороший. Скоро перестанет болеть.
Шустрик всегда ей верил – и этих слов ему хватило, чтобы вновь уронить тяжелую голову и прикрыть мутные глаза. Она даже не посмотрела на Андерса, чтобы найти подтверждение своим словам в его знающем целительском взгляде. Он мог сказать ей страшную правду. Он мог ей солгать. Хоук не знала, какой вариант хуже.

Мариан не могла вспомнить, когда в последний раз ей было так страшно. На ум приходили разрозненные моменты из детства, когда страх был чистым, неразбавленным и бесконтрольным – горящие во дворе простыни, бабайки под кроватью, неразборчивый шепот во тьме. Шустрик тоже был с Мариан с самого детства и страх его потерять также шел из тех самых затаенных глубин; то, что даже не приходит тебе в голову, пока не сталкиваешься с этим лицом к лицу; то, что скручивается в животе тошнотворным предчувствием худшего.
Андерс тоже входил в эту категорию. Очень запоздало, но Хоук кое-что поняла: она его боялась. Не так, как должники боятся заимодавцев или как отступники боятся храмовников, вовсе нет. Это был совсем другой страх. Страх перед неизвестностью – когда идешь по пещерам в кромешной тьме, а вокруг тебя только холод и эхо разбивающихся о камни капель воды. Страх перед правдой – когда вместо желанного «я буду с тобой» слышишь «высшая цель важнее всего». Страх перед прошлым – когда не находишь в себе сил, чтобы ступить под белые своды церкви, потому что тебе кажется, что они обрушатся и погребут тебя под собой в любой момент.

Андерс был всем этим - заново обретенным страхом, тревогой, которая вскипала яростью. Когда-то отважная Защитница Киркволла презирала страх как концепт, но в настоящий момент времени простая женщина по имени Мариан Хоук была бесконечно далека от прежнего идеала.

- Больше полутора лет, - тупо повторила Хоук, неожиданно возвращаясь к оставленной теме. – Это очень много.
Простой счет, такому и в глухой деревне научат. Вычесть полтора из восьми – получим шесть с половиной. Шесть с половиной лет поисков не там. Прежде за это же время Мариан в одиночку могла переписать историю целого города; теперь этого ей не хватало даже на то, чтобы разыскать одного единственного человека.
- Ты не возвращался в Киркволл, - сказала она резким от напряжения голосом. Сказала, не спросила. – Не был на Конклаве. Не попался ни Инквизиции, ни Стражам в Ферелдене.
«Если бы ты там был, ты бы умер. Если бы попался, я бы сразу узнала».
Эти слова прозвучали с такой правильной интонацией, что Мариан внутренне восхитилась выразительности своего голоса. Тихо. Спокойно. Зло. Так, как Хоук и прокручивала их в своей голове. Она никогда не думала, что скажет Андерсу при встрече – кто же устраивает генеральные репетиции собственных похорон? 
Проснувшиеся в ней садистские наклонности призвали довершить начатое: уколоть жалом, сразить дальнолетной стрелой. Не ножом в спину – так Хоук не умела.

- Я тебя искала. Все это время.

Она умела хуже: не увиливая, не бродя околотками, рубила правдой, все равно что ножом – прямо в грудь.

+1

7

Андерс кивнул безотчетно, словно заранее знал, что ответит ему Мариан — но это было не так. Он вспоминал Карвера с его резкими выражениями и безрассудным упрямством, и этот человек, отпечатавшийся в его памяти словами о трусости во время их последней встречи на Глубинных Тропах, наверняка уже был другим.
С тех пор прошло много времени. Долгое служение Ордену не проходило бесследно; после беседы с сенешалем Айне он еще сильнее стал понимать, насколько чужими ему были и оставались все их заветы. Насколько чужим для них всегда был и он сам.
Необходимости нелепо и буднично спрашивать о том, как поживает теперь младший Хоук, он не видел совсем.

Он взялся осматривать Шустрику лапы, когда Мариан заговорила снова. О том, где его не оказалось. Про то, что он давно уже не должен был вот так просто сидеть рядом. Мысленный голос неотчетливо нашептывал ответить что-нибудь под стать — например, не надеялась ли она в самом деле, что кому-то достанет уверенности и твердой руки, чтобы воплотить в жизнь право, доставшееся ей еще в Киркволле; но голос этот был смутно чужой, не свой.
Андерс не хотел рассуждать вслух, насколько зловещим было его везение. Как так сложилось, что его действительно миновала та очевидная судьба, которая предназначалась любому отступнику, дважды — если отступник разыскивался по всему континенту; когда удача вычерпалась донельзя и начала иссякать, оказалось проще остановиться, чем отчаянно заметать следы и смотреть, как все будет заканчиваться само собой. Он только хотел заметить, что в Андерфелсе ему не удалось обмануть отсроченную необходимость расплачиваться по долгам, это уже давно было лишь вопросом времени, потому что сил и воли оставалось все меньше, и вообще…

…Что?

Андерс почувствовал, как обмирает. Как недоверчиво смотрит на Хоук, как ищет в отзвуках интонаций что-то, указывающее на несерьезность, преувеличение, лукавство — ищет и не находит.  Из всего того, что она сейчас могла сказать — ответить сухо и коротко, подчеркнуто проявлять интерес только к самочувствию Шустрика, даже изумиться язвительно и резко, почему сам Андерс все еще жив, это можно было понять и объяснить сполна, — она вдруг выбрала самые неочевидные и самые жестокие слова.
Ему не хотелось бы видеть сейчас свое лицо, наверняка отмеченное тупым непониманием. И смотреть на лицо Мариан, если по-честному, тоже — только взгляд на нем и жил, цепкий, тяжелый; или он уже не мог представлять его иначе.

Потому что сказанное казалось той простой и колкой правдой, которую хочется упрятать. Тем, во что не хочется верить — будто все эти годы, пока он хранил бессмысленное и пустое, пока держался за тонкую нить (не)существования и распутывал ее туда, где видел хоть немного призрачного смысла, пока не находил ответов на незаданные вопросы, сомневался, терял былое, продолжал петлять по кругу в темноте, не останавливался и не оглядывался назад
он, на самом деле,
уходил все дальше и дальше от нее.

Андерсу казалось, что если он спросит сейчас, зачем — это плохо закончится. Что чудовищное спокойствие, которым Мариан обернулась еще с Хоссберга и которого держалась даже сейчас, все-таки намного хрупче, чем может показаться; как обманчивый омут затишья, как серп, занесенный над головой.
Ему вдруг захотелось выйти. Не в стылые пустые коридоры и не в их теневое молчание, а в звенящую лунную ночь, холодную и злую. Сполна продышаться за все прошедшие дни и выветрить, силой выволочь это дурное замешательство из головы — тогда (наверное) он бы хорошо знал, что ответить. Откуда нужно заново брать слова, которые так долго оставались в подсознательном и смешались с чужими мыслями, что перестали существовать как связное предложение, как единственно верный ответ, не искаженный чужим неявным присутствием и собственной — до страшного привычной, но оттого и потому еще большей — тревожной усталостью.
Но идти было некуда. И неразумно — теперь. Он не боялся держать ответ и уже не боялся всех последующих слов, которые она могла произнести, потому что достало и этих; он думал о том, как сложилась бы их встреча, произойди они намного раньше. Что на самом деле искала Хоук все эти годы — и что в конечном итоге она нашла.
Сколько он сам упустил, даже не зная того?

— Ты ведь сказала мне, чтобы я уходил, — Андерс отвечал медленно, глядя Мариан прямо в глаза, впервые с их последней встречи так открыто и ясно, будто хотел сказать куда больше; раньше это мгновение снилось ему нередко, но никогда не было таким настоящим, совсем другим. — И я сделал именно так.
Вряд ли Хоук нуждалась в напоминании — сам он помнил ту ночь, будто она произошла вчера, и помнил бы до самой смерти, потому что никогда не стремился забыть. Он говорил это без недоумения, без едкой горечи, без обиды — даже думать об этом было до страшного абсурдно, какая обида вообще могла быть у него — но с констатацией факта. Того, что было, и того, что определило дальнейшее, без права повернуть назад.
Просто она велела идти — и он шел. Через расстояния и время вечно меняющегося мира; в том, чтобы идти, и заключался единственный доступный ему смысл. В конце концов, поступать согласно ее велению было справедливо. Так он считал с того самого дня, и никогда не позволял себе сомневаться, что считал по собственной воле.

— Я долго думал, почему ты… — Андерс покачал головой, выдохнул куда-то в сторону сквозь зубы. Голос не подводил, и на том спасибо. — Что я могу сделать после всего случившегося. Мне казалось правильным быть там, где больным не хватает помощи, и не задерживаться в местах, где целитель больше не нужен. Я не знал и того, что ты меня ищешь, не мог даже этого представить. Я бы не стал скрываться от тебя.
«Просто где-либо еще мне не было места, даже среди тех, ради кого мы хотели все изменить».

— Скоро перестанет, — повторил он вдруг слова Хоук, потрепав Шустрика за ухом. С ушами у того все было в порядке, как и с лапами, как и с животом — такой осмотр сделал бы даже бестолковый псарь, он понимал прекрасно; но убедиться самому было проще. Не проще было ничего не найти. Такого, что смогло бы объяснить ситуацию просто и очевидно, чтобы никому не пришлось подозревать… дурное.
Андерс прикрыл глаза, думая о том, что сделает все возможное — и когда повел рукой снова, магия уже была в ней.

+1

8

- А что еще я могла сказать? – в опасных интонациях переспросила Хоук, выгнув бровь – так, как будто вынуждена была объяснять прописные истины человеку, до которого они, эти истины, очень долго доходят. – «Останься, чтобы тебя убили»?

«Вели я тебе сброситься с балкона нашего – нашего с тобой – поместья, - при этом зло подумала Мариан, - ты бы это сделал?»
«Ты никогда, никогда не слушал меня, и всегда делал лишь то, что считал нужным, потому что имел в распоряжении мою поддержку, мое доверие, все, о чем ты только мог попросить – и решил вдруг послушать именно тогда, когда это было удобнее всего?»

Наверное, ей, как женщине, эгоистично хотелось, чтобы ради ее доверия, ради нее хоть чуть-чуть посражались – это стало бы той драгоценной малостью, которую мог сделать Андерс в ответ на всю ту любовь, что Хоук вынула из своего сердца для него. Она заслуживала хотя бы этого – отдачи, понимания, каких-нибудь жертв, ведь сам Андерс доказал ей, что ее, оказывается, так легко полюбить.

- А тебе не казалось правильным, - продолжая, Мариан едва сдерживалась – ее тихий голос не звенел, но дрожал страшной, затаенной силой, - вместо этого объясниться передо мной? Подождать, как я ждала тебя три года, пока я остыну и переведу дух - и попросить прощения? Не сдаваться?
Странное дело – она испытывала гнев, но не ненависть. И она, как выяснилось, умела прекрасно держать себя в руках: прежде представляя эту встречу, Мариан ярко воображала, что будет орать на Андерса благим деревенским матом.

«Я не сдавалась все то время, когда ты не отвечал мне взаимностью и пытался дать понять, что ничего между нами не будет и быть не может – ты одержим, ты несчастен, голова у тебя забита другими тревогами, а мне лучше найти кого-то еще».
«Не сдавалась, когда ты говорил мне, что я предаю тебя, подвергая сомнению истинную причину твоих недомолвок и обидных недосказанностей».
«Когда дело дошло до меня, ты сдался меньше чем за час».

Одна страшная вещь пришла в голову Мариан после его слов.
Она гнала эту мысль прочь все семь лет, потраченных на поиски, и не позволяла себе омрачать добрые воспоминания такими гнусными домыслами, – должно же было хоть что-то остаться ей в радостное наследие? – но сейчас не смогла от нее отгородиться.
Может, на самом деле, Андерс ее вовсе никогда и не любил.
Может, ее чувства так навсегда и остались безответными, а то, в чем он ей так искренне и горячо клялся – ложь и бессмысленная сухая шелуха, всего-навсего красивый треп. Это объяснило бы многое.
Это объяснило бы все, что он сделал.
Но даже тогда, в Киркволле, когда все взлетело на воздух и пришло время расплачиваться за свои ошибки, Хоук не накричала на него. Не взъелась, не ударила, не закатила истерик; только сглотнув вставший поперек горла ужас, посмотрела на него встревоженным взглядом и спросила одну-единственную вещь.

- Почему ты мне не доверился?
Мариан не сразу поняла, что говорит вслух.
Вопрос, на который она не получила исчерпывающего ответа тогда и который из-за этого мучил ее даже сейчас.

Андерс сдался – в тот самый момент, когда не смог перед ней объясниться. В тот самый момент, когда не попытался вернуться просто ради нее и ее - подумать только, глупость какая! - любви, которую Мариан готова была возвести в абсолют, пожертвовать многим – и здравым смыслом, и своим сердцем, и перспективами лучшего будущего. Всем.

- Я все это время думала, - призналась она уже намного тише и спокойнее; из-за злости, которую ей пришлось держать в узде, выгорело все остальное, - что я сделала не так. Что я делала не так. Неужели я где-то промахнулась, ошиблась - и тем самым дала повод усомниться в том, что я на твоей стороне?

«Если бы ты попросил моей помощи в том деле, я бы не смогла тебе отказать – напротив, предложила бы тактику, может, чуть более мирную, но тем не менее».
«Если бы ты не согласился и с этим, я бы смолчала и просто была на твоей стороне; но ты этого не сделал – и ушел».
«А я осталась».

Эти слова так давно теснились в ее груди, что, выговорившись, Хоук не знала, как быть дальше. В книжных романах этот рубеж назывался «последней мечтой», после исполнения которой главный герой мог красиво уйти в закат – или сброситься со скалы, если не оставалось никаких других целей. В Андерфелсе не было закатов, в которые можно уйти, зато были скалы. Смекаешь, Мариан?
Даже странно, что, выпустив всю эту черную ядовитую гниль, она не расплакалась. Глаза были сухими – как и губы, сжатые в упрямую нить. Она не видела никакого смысла в слезах – мало кому доводилось видеть ее в расстроенных чувствах.
Когда-то давно Андерс, такой добрый, чуткий и понимающий был тем самым человеком, которому она доверила не только свою радость, но и редкие слезы; рядом с ним, думала Мариан, можно было не притворяться и быть собой.
Теперь ей было так ужасающе пусто и одиноко, а еще Хоук вдруг мигом почувствовала себя на все сорок: мудрой, старой и очень уставшей.
Мариан вздохнула.

- Это бесполезно, - она не стала уточнять, о чем говорит – о состоянии Шустрика или же о бесперспективности их с Андерсом разговора. У Мариан затекли ноги – и теперь это беспокоило ее больше всего; поморщившись, она попыталась пересесть так, чтобы не потревожить тяжелую морду Шустрика, примостившуюся у ее колен. Чуть распрямив и вытянув вперед ноги, она спиной прислонилась к брусчатой стене – псарь расстелил Шустрику спальное место в самом удобном углу, в который при желании можно было забиться.

«Мало тебе, Андерс, было моей любви, - думала Хоук, устало прикрывая глаза; бледный отсвет магии в чужих ладонях только мягко погладил ее по векам – свою руку Мариан уверенно держала поверх шерсти Шустрика, - либо она вовсе не была тем, в чем ты нуждался».
«Стало быть, дура здесь – только я».

+1

9

Если бы словами можно было убивать — в буквальном смысле, — Андерс не остался бы сейчас цел.

Он и не был. Чем дольше Мариан говорила, тем больше он ощущал необходимость усилием воли удерживать себя от жадной трясины оцепенения, которая все сильнее затягивала его в свои объятия, пользуясь уязвимостью, болезненно бьющимися в виски мыслями, окружающей тишиной. Сейчас помогло бы пройтись размашисто из угла в угол или ударить кулаком в стену; но он не двигался, слушал и слушал, и не перебил ее ни разу.
Потому что теперь все стало ясно. Создатель, насколько же ясно и понятно, почему он не догадался — почему не посмел догадаться — раньше? Он не мог заставить себя  представить причину, по которой Хоук все еще оставалась здесь, по которой собиралась присутствовать на суде, по которой не смолчала тогда в кабинете сенешаля Айне; потому что сквозь недопустимые домыслы прикоснуться к истине было… еще страшнее?
За все эти годы, беспрекословно принимая отсутствие своего будущего и права на нормальную жизнь, он не сомневался только в одном — нет, в этом он был уверен — что Мариан никогда больше не захочет его видеть, что отвернется от него как от неверного прошлого и будет бесконечно права. Ему не достало дерзости, чтобы предположить, что она до сих пор мучается из-за этого в поисках своей вины. Чтобы задуматься о вещах, которые страшнее и хуже всеобъемлющей праведной ненависти. Чтобы признаться… кажется, у людей, которые не врут в первую очередь самим себе, эта дерзость называется простой человеческой храбростью.
Все эти годы он продолжал отнимать у нее право на покой и счастливую жизнь, даже не представляя того. Он мог объяснить, почему не догадывался об этом. Не мог — почему все-таки не догадался.
Теперь он понимал, и это понимание убивало его секунду за секундой. 
Дышалось так тяжело, будто под лопаткой вышла стрела, навылет пробившая легкое — вторая угодила прямо в сердце.

— Не бесполезно, — вдруг отозвался Андерс глухо, мучительно представляя масштабы своих заблуждений и преодолевая желание тоже обессиленно привалиться к стене. У него не было в достатке никакой несокрушимой уверенности, но и времени ее найти уже не оставалось тоже; будто сквозь пальцы стремительно протекли песчаной крошкой эти долгие восемь лет — лет, за которые можно и нельзя было все изменить, которые теперь подходили к концу. — Если это последняя возможность что-то разрешить.
Кто-то с лязгом прошелся по коридору, и Андерс вздрогнул, вспоминая, что они до сих пор в Вейсхаупте; в его мыслях мир теперь концентрировался только в пределах четырех стен, и больше не существовало ничего.

— Здесь нет и никогда не было твоей вины, — он покачал головой, свободной рукой проводя по горячему лбу, подпирая его запястьем. — Есть только моя.

Сейчас Андерс заново вспоминал, что значит чувствовать бессилие в попытках представить правду правдой, а не набором сомнительных истин — и радоваться подсознательно, что Хоук не понимает и не сможет понять, как это.
Как ощущается первый день за прошедшие годы, когда ты просыпаешься без внутренних противоречий, как чудится лежащая впереди дорога прямой и короткой, как знакомый голос говорит тебе, что не существует другой справедливости сейчас, и ты с отрешенным удивлением отмечаешь, что голос этот не такой явственно чужой, как прежде.
Как принимается решение, которое нельзя ни с кем разделить. Потому что на тот момент — когда выплескивается в конце концов эта до краев переполненная чаша терпения и преступный замысел возводится в абсолют — не остается ничего более правильного и ничего более личного.
Осознание приходит потом. Нужные слова — отчего-то — совсем нет.
«Там не было никакой стороны — как ты знаешь, все плохо закончилось для всех».
«Так ты хотя бы могла сказать, что я подло использовал тебя в своих целях и ты ничего, совсем ничего не знала».
«Я решил все за тебя из тех побуждений, которые признавал лучшими из худших, и просчитался».

— До того дня мы не делали ничего такого, что выходило бы за границы мирных действий. И когда я решил перейти эту границу… — Андерс не упоминал Справедливость умышленно, потому что это стало бы перекладыванием ответственности. Дух повлиял на многое из произошедшего, наизнанку вывернув привычную картину мира; но то, что он сделал, он сделал сам. — Послушай. Я не могу дать тебе такой ответ, который убедил бы тебя, что моя правда тоже имела место быть. Я требовал твоего доверия и не ответил тебе тем же, для этого нет оправдания, что бы я сейчас ни сказал.

Андерс отвлекся, очень тихо выругался сквозь зубы, теряя нить магии — осуждающее подсознание тотчас же строго вопросило «что же ты, целитель, уже не можешь собраться?» — и он временно отнял руку от шерсти Шустрика, чтобы прижать ее к груди, словно переломанную.
Ему нужно, отчаянно необходимо было договорить — ни в чем настолько остро он не нуждался уже очень, очень давно. 

— Мне казалось, что своим появлением спустя годы я сделаю только хуже, напоминая о своем поступке и о себе. У тебя уже могла быть другая жизнь, и как бы я заявился, что бы я тебе предложил? В Хоссберге я не сдержался, но я… думал, что ты ненавидишь меня.
«Я сделал для этого достаточно, я сделал для этого все».

— И ты права, — отчетливо добавил он, поднимая голову и глядя прямо перед собой, как прикованный взглядом к пустоте, как все еще носящий под лопаткой воображаемую стрелу. —  Не было ни дня, чтобы я не сожалел. Я понимаю, насколько виноват перед тобой, я бы так хотел, чтобы все сложилось иначе, я бы…

Говорить о том, что уже нельзя переиграть, было ужасно. Теперь сил не осталось и у него.
Тоже прислоняясь спиной к стене — как хорошо, что здесь вообще была эта стена, как же просто было поддерживать с ее помощь равновесие, — Андерс пообещал себе, что сейчас выдохнет и займется тем, за чем пришел. В отличие от него, Шустрик был с Мариан всегда, не лгал ей и не попрекал недоверием; не делал всех тех вещей, за которые нужно было бы отвечать.
И тогда Андерс повернул голову и посмотрел на Хоук.

Это были не лучшие время и место, чтобы говорить такие слова.
Но он проклинал себя за каждое мгновение последних дней, когда смотрел на нее молчал об этом; из-этого казалось, будто он вовсе не хотел ничего говорить, будто решил ограничиться виноватым видом, будто посчитал, что время и расстояние стирают все.
Возможно, скоро его казнят, и если не сделать этого сейчас…
Не для того, чтобы умереть раскаянным. Нет.

— Мариан, — позвал Андерс сдавленно, будто все обломки Церкви, тяжелые и пыльные, вдруг собрались воедино и упокоились у него на плечах. Имя, которое он так долго не смел произносить и на котором у него дрогнул голос, отзывалось надломленной дрожью внутри.
И какой-то давно забытой — болезненной, пронизанной отчаянием и горечью — нежностью.

Раньше он просто бы ее обнял.
Раньше  они бы поговорили спокойно и спокойно пришли бы к чему-то правильному.
Раньше не пришлось бы мучить друг друга, так долго сдерживать наболевшее, раньше…
Раньше все было бы иначе.
Здесь и сейчас у него оставалось только последнее слово.

— Прости меня.

+1

10

Никогда еще осознание масштабов утерянного времени не было для Хоук таким ясным, как сейчас.

Слова Андерса словно проходили через эти года красной канвой, прошивали насквозь, вороша то, что, казалось бы, уже давно должно быть забыто. Но сейчас груз всех этих лет не рухнул на Хоук разрушительной волной по той простой причине, что она проживала их постепенно, день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем в бесплодных поисках и в вязком болоте глухого разочарования, и сомнений, и сожалений, и обид, которые изранили и изрезали ее глубже любого меча.

При звуке собственного имени Мариан вся внутренне напряглась, обратилась оголенным нервом; только тронь – тут же заболит. Она и болела, вся целиком, как одна большая вскрытая рана: Хоук удивлялась тому, что даже произнесенное вслух имя заставляло ее рассыпаться на части.

«Ты только не говори ничего, - взмолилась Мариан неизвестно кому: если и был на небе Создатель, то он, по всей видимости, уже давно на нее забил; зачем растрачивать святые силы на пропащий случай? – Замолчи и не мучай меня больше. Я ничего от тебя не хочу, я устала, я хочу уйти, я так…»

Прости меня.
Прости меня.
Мариан вскинулась и распахнула глаза так резко, как будто ей только что приснился кошмар, а эти слова – всего лишь отголосок сна, просочившийся в реальность. Она посмотрела на Андерса дикими глазами – он выглядел таким же поверженным, как и она, если не хуже; Хоук удивилась бы меньше, если сейчас на нее рявкнул бы Справедливость и потянул к ее шее одетые синими трещинами руки. Горло стиснуло спазмом: даже если Хоук и собиралась что-то ответить, то ей пришлось бы подождать – она не любила одновременно говорить и плакать.

Когда-то она была уверена, что никогда и ни за что не сможет его простить – это стало бы расплатой за все то, что Андерс сделал. Жить с вечным чувством вины – малая цена за предательство, вот так Мариан думала; было бы справедливо, если бы Андерс взвалил на себя и эту ношу – вдобавок к ответственности за содеянное преступление.
Но она простила его в эту же секунду.
Простила – и это было все равно что выкорчевать душу тупым ножом и скормить ее Андерсу с ложечки, истекая кровью; этой же кровью расписаться в собственной беспомощности и бесхребетности. «Докатилась, - думала Хоук, - я прощаю убийцу и предателя».
«Я прощаю человека, которого зачем-то люблю до сих пор».

Глаза у нее были влажные: Мариан понимала, что если сейчас моргнет, то застывшие перед взглядом мутной пеленой слезы выкатятся - и это будет катастрофой. Поэтому она поступала самым очевидным образом – не моргала. Все просто. Это было всего лишь очередным проявлением ее железного упрямства, тогда как одолевший тело мучительный внутренний тремор – явным признаком слабости.
«Последняя возможность что-то разрешить, значит».
Андерс говорил с ней так, как будто прощался.
В его словах не было решительности революционера-смертника – то, что она могла расслышать тогда, в Киркволле; вместо этого его настигло какое-то печальное смирение, опасное и заразное, словно чума – слушая его, Хоук сама отравлялась этими настроениями и верила в то, что после суда им больше не суждено свидеться. Они уже сказали друг другу все, что должны были, и не существовало ничего, что могло бы помочь облегчить горе утраты о затраченных впустую восьми годах; о них Мариан горевала так же, как горевала когда-то о смерти отца, сестры и матери.
Как горевала о своей любви.

«Наверное, теперь уж точно можно перестать храбриться и опустить руки».
«Вот она, цель, ради которой я шла вперед вместо того, чтобы сдаться, все то, ради чего я держалась. Легче ли мне теперь, когда я знаю, что человек, которого я искала, даже не подозревал о том, что я хотела его вернуть?»
«Нет. Мне пусто, мне холодно и нечего больше сказать. На этот раз уж точно».

Шустрик вытянул ее из этих мыслей.
Он заерзал, потревоженный оборвавшимся потоком магии, и попытался перелечь поближе к Мариан: боднул ее в согнутое колено, ткнулся носом в замерзшую ладонь и низко тявкнул. Может, он и впрямь чувствовал себя лучше, едва приласканный целительской силой, может, просто переживал – Мариан привыкла думать о нем, как о человеке, ведь его появления в жизни Хоук были всегда самыми точными.
Это побудило ее отмереть и яростно смахнуть слезы – до того, как они скатились бы по щекам.
Она быстро взяла себя в руки.

«Это еще не конец».

- Ну вот, - сказала она голосом, в котором еще дрожали невыплаканные слезы, но Хоук была сильной – взяв паузу, она вздохнула и заговорила увереннее. – Неужели это было так сложно?
Это были очень странные слова. Сказанные с иной эмоциональной окраской, они могли бы сойти за шутку – и это было бы очень в духе неунывающей Мариан.

«Это еще не конец».

- Андерс. Я тебя ненавижу, - медленно кивнув, тихо подтвердила Хоук, потрепав Шустрика меж ушей; после, завозившись, она попыталась подняться с места – ноги затекли, - но вовсе не за то, что ты сделал. На самом деле, ненавидеть тебя я начала только сейчас, после твоих слов. Мне почему-то казалось, что ты знаешь меня лучше. Ужасно жаль, что я ошибалась.

«Это еще не конец».
«Я не дам тебе шанса успокоить свою совесть до этого растреклятого суда, потому что знаю – ты сдашься. Ты вверишь им свою жизнь и даже не будешь бороться».
«Это слишком просто».

- Хочешь, чтобы я тебя простила? Действительно хочешь? – переспросила Мариан; голос ее набирал былую силу и теперь, возвышаясь над Андерсом, она была похожа на прежнюю себя: не на ту искаженную гневом пародию из Хоссберга, а на настоящую Хоук – грозную, готовую в любой момент обратиться разрушительной девятибалльной волной. - А ты заслужи.

«Только попробуй опустить руки – я тебе их сама переломаю. А если ты их излечишь, я сломаю их еще раз, и еще – во мне силы хватит на каждую кость в твоем теле, ты уж не сомневайся».

- Можешь начать с Шустрика, - как-то зло добавила Хоук, отряхивая штаны от налипшей на них соломы. – Этого мало, но это хоть что-то.

Она сделала широкий шаг, осторожно переступая с соломы на чистый пол: Шустрик, проводивший ее на редкость понимающим взглядом, даже не вздумал скулить – только дернул ушами, послушно укладывая голову на широкие лапы. На Андерса он не смотрел, потому что не боялся его – в прошлом Хоук уже доводилось оставлять пса на его попечение, так что у Шустрика не было поводов для беспокойств.

- Я зайду к нему утром. Не буду тебе мешать, - сообщила она, уверенно шагая по направлению к выходу; стоило разыскать псаря, извиниться перед ним и заверить, что больше душераздирающих разговоров этой ночью не предвидится и он, славный малый, может спокойно возвращаться к работе.

- Увидимся.
«Еще как, мудила».

+1

11

Быть без вести пропавшим оказалось проще.
Быть человеком, которого ищут только за совершенное им преступление и которому нет нужды объясняться о личном, как и нет необходимости наблюдать за давно ушедшим и канувшим в небытие. Которому не приходится больше встречать знакомые лица и находить отголоски печальных воспоминаний, у которого чувства и мысли, донимающие до отчаянной слабости и желания закончить все быстро, со временем приглушаются. Они просто застывают в памяти, как совершившееся и постоянное, и существуют там неотъемлемой частью, не делающей ничего понятнее, но и не усложняющей тоже. Именно такое осколочное видение, защитная реакция, как угодно, помогли ему окончательно не свихнуться на почве пережитых событий до сих пор.   
Оказалось, это можно легко разбить вдребезги снова. 
Теперь, когда все было высказано и бросившаяся в голову кровь отливалась обратно, Андерс почувствовал, что не осталось больше ни смятенного спокойствия, ни даже той усталой и оттого дерзкой язвительности, которой он приветствовал местных Стражей — исчезло все, кроме победившего наконец тяжелого оцепенения и желания закрыть глаза, чтобы не видеть уже совсем ничего.
Простоты он больше не искал. Он не искал ее никогда, но теперь оказалось, что все было ложно — как и все прочее, во что он привык верить; если это вообще можно было называть так. 

Пауза, последовавшая за его словами, была близка к вечности: Андерс ощущал время зазубренным острием, пока Мариан собирала слова, и лицо ее в этот момент обещало еще долго стоять у него перед глазами.
Мариан, у которой ломается голос, прежде чем она с ним справляется.
Мариан, которая произносит выражения так резко, будто его вина в том, что Шустрику стало плохо.
И Мариан, которая говорит, что ненавидит его теперь.
Он вдруг осознал, что это утверждение — о том, что он испортил все снова, снова и снова, не желая того и не зная о том, но кто примет это за оправдание сейчас? — не задевает его настолько, насколько должно. Не из-за безразличия, но по причине тяжелых последних дней: когда доходишь до критической точки моральной вымотанности, больно становится не сразу.
На самом деле, он не хотел знать, какой встречи спустя такой промежуток времени ждала Хоук; знание не исправило бы уже ничего.

Когда они только пришли в Вейсхаупт, Андерс был уверен, что его бросят в какую-то специальную темницу для террористов и дезертиров. Что на какое-то время смилостивятся и перестанут донимать: тогда ему казалось, будто он готов посмотреть Мариан вслед и отвернуться, потому что у него не было другой судьбы, кроме бегства и виселицы, и в этот привычный выбор он решил наконец-то внести хоть какое-нибудь разнообразие.
Сейчас, глядя в ее спину, Андерс чувствовал только неопределенность и невесть откуда взявшийся душащий комок, вставший поперек горла. Он хотел ответить, он мог бы по крайней мере попытаться, но был ли смысл продолжать?..
«Нет, Мариан, нельзя знать заранее и наверняка, как отнесется к твоему решению человек, который даже не подозревал об этом».
«Если я заслужу — ведь именно так ты говоришь — принесет ли это счастье тебе?»
Он не сказал из этого ничего.
— Увидимся, — за закрывающейся дверью Мариан не увидела бы этот полувздох-полукивок, и так было лучше для всех.

«Вот и все», — подумал Андерс безучастно, опуская веки и продолжая подпирать стену затылком. Он так долго искал в себе правильные слова, но порой вообще не существует ничего правильного, это следовало бы признать. Киркволльский взрыв проиллюстрировал это слишком хорошо.
…И отпустило ли его хоть немного, когда слова наконец нашлись — пусть даже и не та связная нить ответа, протягивающаяся предельно понятными сутью и смыслом сквозь безмолвие прошедшего времени, но хотя бы так, — не появилось ли чувство завершенности, высказанности, чего-то закономерного и безошибочного?
Нет, этого не случилось.
Более того — этого и не должно было произойти: сейчас он хорошо осознавал, насколько не зависит мучительное чувство вины от чистосердечного признания в своих провалах, даже если искренность того перевесила бы всякое малодушие прошедших дней. Дело было даже не в противодействии Церкви, об этом он уже подумал и переосмыслил достаточно, но в сожалении обо всем потерянном и запорошенном андерфелскими песками, словно могильной насыпью.
Андерс не ждал, будто что-то сможет решительно измениться после одного только разговора. Не надеялся ни на понимание, ни на прощение, не требовал ничего — бессмысленно было на чем-то настаивать, он просто хотел хоть какой-нибудь ясности и возможности сказать ей самое важное. Болезненное ощущение счастья от этой откровенности, ненормальное и неуместное, обжигающе грело его всего мгновение.
Это мгновение того стоило, он не мог даже сомневаться и ни о чем не жалел.
Зато теперь его одолевало тупое и настойчивое чувство опустошенности, болезненно тянущее где-то в подреберье: с этой разоренной замкнутой пустотой было тяжело бороться, ее оставалось только вытерпеть и не заполнить бессильным нервным раздражением, накатывающим из ниоткуда. Оно не относилось к кому-то напрямую — к такому привел их общий разговор.

И ведь до невыносимого забавно, что ничего не меняется даже сейчас.
Мариан Хоук, которая сказала ему уходить, и он не нашел ничего лучше, чем наяву проложить бессознательный путь длиной в восемь лет.
Мариан Хоук, которая по иронии нашлась именно сейчас, когда он вздумал поступить по-своему; которая опять велит ему что-то делать, а он не отказывается, не выходит из комнаты, не называет это унизительным; и дело не только в том, что Шустрик — добрый и славный пес, лучший из всех, которых он встречал.
Заслужи, сказала она.
Она требует от тебя повиновения, вот чего она хочет на самом деле, сказала опасная часть внутреннего сознания.
Хуже уже все равно не будет, подумал он сам, открывая глаза и медленно выдыхая.

Действительно ли он хочет прощения, спросила она. Действительно ли?..
«Да».
Он бы ответил точно так же в любой момент из последних лет. Не сомневаясь.
Знать бы тогда, почему так паршиво ему сейчас.

— Извини, — Андерс снова пересел ближе, опустил руку, чтобы легко потрепать Шустрика за ушами. —  С этими разговорами мы отвлеклись от всего.
По старым рассказам Мариан он помнил, что мабари появился у нее очень давно — и это, на самом деле, оставалось единственным объяснением его ухудшившегося состояния. Видит Создатель, он пытался найти какую-то другую причину, надеялся обнаружить какой-нибудь временный недуг, приобретенный и оттого поддающийся исцелению, однако…
Попавший в суровые условия Шустрик начал сдавать много быстрее, чем мог бы. Подозревала ли об этом Хоук? Разумеется. Она не могла не подозревать.
А он мысленно грозился сделать все не просто так.
Тем более нельзя было ошибаться сейчас.

— Я не смогу наколдовать тебе десять лет беззаботной жизни, приятель, — Андерс говорил с сожалением, печальным и правдивым.  — Но какое-то время…
Обещание было смелым. У него уже не сохранилось в достатке той могучей силы, способной подчинять и направлять Тень; но здесь, в беззапретном одиночестве, это не представляло особой важности.
Потому что у Справедливости — или того, что от него осталось — она была.

***

Когда явился наконец мальчик-псарь, обещавший быть рядом и явно где-то затерявшийся, то не застал ничего странного: Андерс так и сидел на полу, сцепив руки в замок, и руки эти не были перерезаны сияющими трещинами, и по лицу его вряд ли можно было понять хоть что-то, объясняющее события нынешней ночи. Шустрик, дышащий ровно и тихо, мирно спал подле.

— Сейчас ему лучше, — сообщил Андерс спокойно. Он поднимался как-то шатко, локтем опираясь об стену и едва хмурясь, будто от простреливающей боли. —  Но все равно, не нужно его беспокоить. Просто следите за тем, чтобы рядом всегда была вода, а Шустрик проснется сам. И я… думаю, здесь мне больше нечего делать.
Псарь скользнул по его лицу каким-то нечитаемым взглядом. Наверняка размышлял о том, как ему дороги все эти странные визитеры с их секретами, полуночными беседами и сраженными неизвестной хворью псами. Затем кивнул.
— И еще. Монна Хоук должна знать, что это, — Андерс повернул голову, скосил взгляд на мабари, который в приглушенном свете казался почти таким, как прежде, каким он запомнил его в Киркволле, — не навсегда. Впрочем, все не так мимолетно, время еще есть.

Было ли время у него? Андерс не знал. Он собирался подумать об этом когда-нибудь позже, потому что в долгом ожидании суда ему не оставалось ничего прочего, кроме как вращать мысли по замкнутому кругу; заводить дружбу со Стражами на его месте стал бы только чокнутый.
Но слова Хоук все еще звучали у него в ушах — безжалостным заклинанием, со свистом рассекающим воздух мечом, призывом, вызовом, обязанностью. Переступая порог вслед за псарем, любезно вызвавшимся проводить пленника туда, откуда он его и вытащил, Андерс позволил себе одну-единственную крамольную мысль.

Быть может, он уже не так уверен в неизбежности (необходимости) смерти.

+1


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Великий Архив » Последнее слово [28 Дракониса, 9:45 ВД]