НОВОСТИ

14.10. Праздничный ивент - готовимся сочинять!
07.10. Десять месяцев игры! Ван всё старше, всё круче.

Рейтинг: 18+


Вниз

Dragon Age: We are one

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Пыльная быль » Точка опоры [28 Утешника, 9:31 ВД]


Точка опоры [28 Утешника, 9:31 ВД]

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

http://s7.uploads.ru/wCDqL.jpg

Точка опоры [28 Утешника, 9:31 ВД]

Время суток и погода: поздний вечер, извечная продирающая сырость и темнота — лето сюда как будто не заходило
Место: Киркволл, Клоака, лечебница одного одержимого отступника
Участники: Андерс, Мариан Хоук
Аннотация: иногда случаются моменты, когда нужно остановиться, выдохнуть и подумать о насущном. Еще лучше — с кем-нибудь это обсудить.
Особенно если эта кто-то умеет не только слушать, но и подмечать детали, и уже успела принять некоторые откровения за прямой призыв к действию.

+1

2

Милая мама сказала бы, что ей нечего делать.
Честно, в любой другой ситуации Хоук сказала бы себе то же самое, но поздно предаваться сомнениям, когда ты, пропустив скудный ужин, уже битый час шаришь по улочкам Нижнего города в попытках подтвердить сомнительные слухи. Особенно когда источником слухов была Мерриль. Мерриль сама была сомнительной личностью, с чего вдруг Мариан решила ей поверить?
Наверное, это было предначертано судьбой. Написано Создателем у Хоук на красивом белом лбу. Просто во время очередной вылазки Мерриль должна была ляпнуть про бродячую кошечку, которую подкармливает весь эльфинаж, и про то, что она недавно окотилась - а Хоук обязана была это услышать.
- Кис-кис-кис, - ласково приговаривала Хоук, поглядывая по сторонам. – Кис-кис-кис.
«Ебаный стыд, - неласково ругалась Хоук про себя, от стыда красная, как помидор. – Ебаный стыд».

Главным проклятием Мариан была ее целеустремленность: единожды зафиксировавшись на идее, она могла гореть ею ярко и долго. Например, как-то раз Хоук захотела пойти на Глубинные тропы. Захотев, к настоящему моменту времени она скопила ради этой затеи столько денег, что могла бы спокойно жить на них пол года, но нет – экспедиция важнее. Или вспомним тот случай, когда Карвер ляпнул, что дядя Гамлен много пьет и, будучи бухим, говорит некоторое дерьмо про работорговцев, живущих в их родовом поместье и пачкающих кровью дорогие бабушкины ковры. И что сделала Хоук? Правильно, она пошла защищать честь бабушкиных ковров и погребов, попутно приложив всех работорговцев и похитив семейные документы, благодаря которым выяснилось, что Гамлен – козел.
И, ах да, самое восхитительное: однажды Мариан понравился одержимый маг-отступник, который ее потом мягко отшил. Что она, переключилась на кого-то другого? Нет. Она, Создатель помилуй, ходила с ним собирать травы, звала его мутить дела и пить в таверну, а сейчас вообще ради него пошла на улицы проверять те самые сомнительные слухи. И это он ее, опять же, отшил. Ведомый лучшими побуждениями, конечно («сердце я тебе разобью, Мариан, понимаешь, сердце»), но все-таки.

Так и этим вечером у Мариан была цель – ради ее осуществления Хоук битый час прогулочным шагом исследовала Нижний город, размахивая кусочком рыбы, которую купила в порту. Ни один здравомыслящий человек не повелся бы на такую приманку, но ей не нужны были люди: Хоук искала легенду в лице одной кошки, которую не успели сожрать беженцы – и твердо верила в свой успех.
«Ради друга не жалко пойти на жертвы», - мотивировала себя Хоук, в полутьме орлиным взором заглядывая в узенькие переулки трущоб. Орлиный взор подводил, как последняя мразь - Мариан не видела ничего, кроме грязи под ногами. Оставалось полагаться на слух – и слух улавливал отдаленный плеск моря, глухую возню вернувшихся в свои дома рабочих и чьи-то сдавленные стоны за углом. Хоук благоразумно изменила траекторию движения. Не хватало еще приманить на рыбу шлюх.
«Наверное, от меня пахнет псиной, вот и кот не идет на ловца, - невесело размышляла Мариан. – Хотя стоп, я же не Изабела. Я поддерживаю здоровый дух в чистом теле и купаюсь достаточно часто, чтобы от меня не несло псиной. Демоны, да я купалась сегодня утром. Так почему же?..»
Некому было ответить на риторическое «почему же?» - Хоук была одна, на улице стремительно темнело, и шансы отыскать кошку уменьшались с каждой минутой. Ей очень не хотелось уходить с пустыми руками, но и проводить ночь на улице с куском рыбы Хоук была не готова: дружба, конечно, требовала жертв, но не таких же.

В соседнем переулке что-то мяукнуло.
Этот звук нельзя было перепутать ни с чем: ни с тихим урчанием живота Мариан, ни с грязной бранью, доносящейся из чьего-то открытого окна. Тоскливое «мяу!» вызвало радостный отклик в сердце Хоук. Скрывшийся за углом облезлый кошачий хвост казался ей маяком надежды. Справившись с нахлынувшим потоком чувств, Мариан пригнулась, как заправская охотница, расправила на ладони бумажку, в которой несла рыбку.
И пошла на звук.

* * *

На самом деле, смутные мысли об Андерсе тоже приняли вид навязчивых идей, не дающих Хоук покоя – и от которых сложно было отступиться.
Он ей нравился. Сильно. Сильно-сильно. За те несколько месяцев, что они бегали по травам и просто бегали, помогая жителям Киркволла с их бедами за достойную плату, Мариан поняла одну грустную вещь – таки да, друг тоже может нравиться. Даже сильнее, чем незнакомый прохожий, потому что незнакомца ты знать не знаешь, и при прекрасных внешних данных он может оказаться тем еще говнюком, а с другом ты проводишь время, говоришь, пытаешься в нем разобраться и да. Друг может быть замечательным – и это больно.
По крайней мере, Мариан хотелось думать, что они друзья. Андерс никогда прямым текстом не заявлял ей, что она – отличный товарищ, но Хоук всегда думала, что действия говорят лучше слов. Иногда Андерс звал ее пить чай. Он лечил ее вне очереди, когда она приволакивала к нему в лечебницу свои побитые конечности. Он, сам того не ведая, согласился стать частью их маленькой безумной группы приключенцев. Это было чудесно. Это было невыносимо.
Они были друзьями - и поэтому Хоук считала, что ее визит не обязан ждать до утра и идти в лечебницу можно прямо сейчас: обычно Андерс работал допоздна, а если не работал, то сидел над книгами – об этом можно было догадаться, просто глянув на тени, залегшие у него под глазами. Иногда Мариан тревожило то, что он так себя изводит – порой она звала его на дело лишь потому, что так он тратил намного меньше сил, чем если бы сутки напролет принимал пациентов.
Перешагивая через спящих прямо на земле беженцев, Хоук в полутьме ориентировалась на тусклый свет фонаря. Не то чтобы она боялась мудаков, которые могли бы выскочить на нее из темноты и стребовать кошелек или жизнь: во-первых, денег у нее с собой не было, а во-вторых Мариан и без посоха могла отчихвостить их так, что костей не соберешь. Напротив, она боялась споткнуться на ходу, потому что так могла потревожить ношу, завернутую в красный мягкий кушак и мирно посапывающую у нее на руках.

Говорят, в поздних визитах всегда есть что-то таинственное и непристойное – даже если ваше сердце охвачено самыми чистыми намерениями. Поэтому, дойдя до фонаря, Хоук встала под лужицей его тусклого света и замялась. Разумным вариантом было бы все-таки уйти и вежливо дождаться утра.
Мариан почти никогда не делала ничего разумного.
Она робко толкнула двери, шустрым угрем скользнула внутрь и так же тихо прикрыла за собой все пути к отступлению. Пациенты давно разбежались, внутри лечебницы было тихо, как в церковной молельне, теплый сверток на руках не шевелился, а лишь негромко сопел – и охваченное чистыми намерениями сердце Хоук гасло. Могло статься, что Андерс уснул, просто забыв погасить фонарь – или ушел куда-нибудь по своим подпольным делам, не попросив ее помощи. Иногда он так делал. Это немножко ранило.
Соблазн втихаря заглянуть за перегородку, делящую просторное помещение на лечебницу и небольшую комнатку, где Андерс держал свои книги и отдыхал, когда его не донимали пациенты, был велик, но у Хоук имелись представления о неприкосновенности личного пространства: Мариан только постучала по хлипкому дереву, не заглядывая внутрь.
- Андерс, – тихо позвала Хоук: следовало дать о себе знать заранее, чтобы он не подумал, что к нему посреди ночи ворвались храмовники. – Андерс, ты не спишь? Это Мариан. Я в гости. Ничего, что я так поздно?

+1

3

В первый раз за прошедшую неделю в лечебнице не было ажиотажа.
Правильнее сказать — весь ажиотаж пришелся на раннее утро и день, когда аристократы с Верхнего Города только поднимаются с накрахмаленных простыней и вкушают роскошные блюда; в Клоаке у них были совсем другие распорядки, и утро начиналось еще до того, как в более благополучных районах сквозь кромки зданий начинал брезжить рассвет нового дня. За ночь заболевшим чаще всего становилось хуже, поэтому каждый новый день у целителя начинался именно с них, а ближе к полудню подтягивались и остальные. Много, много остальных.
Когда ушел последний пациент, при падении с лестницы ладонью напоровшийся на ржавый штырь, Андерс наконец-то смог просто послушать тишину. Он стоял бы так вечность — посреди обыденного развала, задумчивый, отрешенный и вымотанный в край, стоял бы и смотрел на теплившееся в светильниках пламя, на чернеющие провалы раскинувшихся теней, куда-нибудь и в никуда одновременно. Но когда незаконченные дела стали явственно продавливать чувство мимолетного успокоения, он все-таки вернулся в настоящее: убрал все пустые склянки, порченые бинты и кровавые разводы, промыл и прокалил инструменты, привел себя в порядок. Убедился, что никто не стоит в нерешительности возле фонарей, и его неотложная помощь сейчас никому не требуется. Едва успел скинуть сапоги, прежде чем улечься и провалиться в рваный беспокойный сон.   

…Там он со странным чувством одурманивающей тревоги всматривался в розовую воду в той лоханке, где всегда мыл руки. На чистых пальцах оставались красные следы, они же отпечатались и на костяшках, поднимались вверх по лучевой кости; и впереди по долгому коридору тянулся кровавый след, будто кто-то тащил туда трупы, и будто кто-то был им самим. Андерс понимал, что там его не ждет ничего хорошего, но все равно побрел вперед; кровь уже пропитала его мантию выше локтя. Дверь в конце коридора отворилась сама собой: он успел увидеть сгруженных в одну лужу людей с безмятежными лицами спящих, с яркими росчерками солнц на разбитых лбах, прежде чем совсем другой голос, – невыносимо знакомый, жуткий, – гулко возвестил, что ВСЕ ЭТО ЛОЖЬ.

Андерс открыл глаза, резко хватанул ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Приложил ладонь к колотящемуся сердцу и не сразу понял, где он находится.
Потом испугался, что проспал уже не меньше суток — но обстановка была та же самая, вся эта вязкая полумертвая тишина, из-за чего он предположил, что прошло едва ли больше пары часов. Иначе особо дерзкие пациенты уже давно исколотили бы ему всю дверь. Или Лирен, которой беженцы не преминули бы сообщить о странных делах, заглянула бы удостовериться, что с ним все в порядке. Да и вряд ли бы Справедливость допустил такое досадное недоразумение.

Даже после приснившейся мути понимание того, что первая догадка оказалась ошибочной и он не потерял время зря, успокаивало. Его вело вперед чувство долга — самоотверженное и решительное, говорящее суровым голосом его старого друга, поселившегося в голове и теперь вздумавшего строить свои порядки.
Это же чувство долга немного не давало ему жить чем-то другим. Наверное, это было закономерно.

Андерс серьезно раздумывал: скоро утечет сквозь пальцы даже этот жалкий отголосок лета, и наступит осень — время еще более холодное, голодное и злое, и ему все-таки нужно будет найти себе толкового помощника; потому что один — против всех переломов, кровотечений, сквозных ран, обморожений, воспалений, эпидемий и прочего, требующего помощи или хотя бы рекомендаций, вовремя подготовленных припарок и сосредоточенной работы — он может не справиться.
Порой он уже не справляется. Почти как сегодня, когда все оказалось без толку — не существовало такой магии, которая спасла бы настолько обреченного, и даже Справедливость не смог бы ничем помочь; когда все закончилось не в их пользу, у него не осталось сил ни выругаться, ни даже вздохнуть. Но так всего лишь казалось. Потому что после короткого замешательства пришлось возвращаться к остальным пациентам, серьезно больным, тяжело раненым, едва стоящим на ногах, ожидающим своей очереди; отдаленной частью разума прокручивая тот момент, когда он все-таки присел и неотрывно смотрел на свои руки — красные, красные руки, вдруг пробившаяся от напряжения и быстро сошедшая дрожь — и не видел больше ничего вокруг.

Он вздохнул и перевернулся на бок, свесив руку со своей лежанки — отчего-то вспомнилось, как в Круге кто-то пустил дурацкий слушок, что после заката в спальнях учеников разгуливает призрак и вытягивает жизненную силу, хватает спящих за ноги и руки, утаскивает под кровать. Конечно, никто не поверил; но когда по ту сторону башни расплескалась звездная чернота, многие подобрали пятки под одеяло, спрятали ладони под щеки и настороженно всматривались в темноту. 
Он был из тех отчаянных, кто вообще отказался накрываться в эту ночь — чтобы доказать, что никаких наглецов и призраков здесь не водится. Как назло, все решили, что это именно он выдумал страшную байку — виновен тот, кто храбрится. Придурки.
Андерс усмехнулся куда-то в запястье. Вторая рука, которую он подложил под голову, понемногу начинала затекать, но даже пошевелить ею оказалось страшно лениво. Безумный, суматошный день. Чудилось, будто даже Справедливость утомился и перестал докучать, оставив его наедине со своими собственными мыслями, что случалось не так уж и часто — в последнее время они нередко спорили даже из-за откровенно глупых мелочей.
Вот только отвлеченные размышления развеяли не только остатки кошмара, но и утянули за собой состояние измотанной дремоты — теперь ему решительно не спалось. Стену напротив Андерс будто бы рассмотрел до каждой черточки ссохшегося дерева; она была такой шероховатой и неровной, что это ощущение под пальцами он смог бы представить даже с закрытыми глазами. А глаза у него действительно слипались. Отдыхать стоило хотя бы из соображений безопасности больных — чтобы не пришлось столкнуться с ослабевшей внимательностью или двоением в глазах. Тем более усталость порождала уязвимость, и кое-кто мог вырвать самосознание из-под контроля, перегнуть палку, натворить непоправимого... поэтому поспать было нужно. Да. Но всякий раз, когда Андерсу удавалось перестать пялиться на стену, где-то под веками снова проявлялись зловещие очертания его прерванного кошмара, и спокойно сосуществовать с этой сакральной демонстрацией было невозможно. Вот же срань, прости Создатель.

И поэтому он старался думать о чем угодно, только не об этом. О нуждах, которые касаются не только его лечебницы, но и подполья. О том, насколько в своих порывах справедлив Справедливость. О тех, кто исцелился и может никогда больше не посетить эти стены — пусть бы так и случилось. И о тех, чья жизнь оборвалась именно здесь. 
А еще о Хоук. За эти месяцы она уже прочно обосновалась в его жизни как единственный человек, которому было не наплевать с высоты Церкви на все те вещи, за которые он болел и за которые он боролся. Он даже видел ее чаще, чем кого-либо другого, и встречи эти никогда не были ни вынужденными, ни тяготящими. Правда, за последнюю неделю не случилось ни одной. Быть может, она и приходила, а он не заметил ее в общей суете и загруженности — Мариан не из тех, кто стал бы отвлекать его без веской причины.
Говорят, легок на помине тот, кого больше всего ждешь — даже если сам осознаешь это не до конца.

Он услышал Хоук за секунду до того, как она заговорила. И хорошо, что гостья дала о себе знать — Андерс не надеялся, что храмовники при случае явят себя так осторожно и сдержанно, но все равно едва не схватился за посох; это было в первую очередь привычкой и необходимостью, не желанием навредить.
Ему понадобилось совсем немного времени, чтобы собрать волосы и обуться обратно, в приличном виде выглянуть из-за перегородки. Даром, что в перьях сейчас не было никакой необходимости.
— Мариан? — ответил он негромко, щурясь и выхватывая взглядом ее лицо из полумрака. — Что-то случилось?   
По привычке Андерс сразу заострял внимание на деталях — иногда это помогало прикинуть степень бедствия еще до того, как пациент открывал рот. До того, как он вообще сообщал, что он сам — пациент, а рядом его троюродный дядюшка по матери, пришедший просто краем глаза посмотреть на волшебство. В конце концов, это Киркволл, здесь даже не нужно специально вляпываться в передряги, потому что они с легкостью находят тебя сами, раз за разом, будто бы испытывая на прочность. Однако на этот раз с Хоук, казалось, все было вполне себе в порядке; просто он не мог не спросить. На ходу встряхивая рукой, которая отвечала только массово взбирающимися к плечу мурашками — вот зараза, не стоило на ней лежать! — Андерс достал пару свечей, чтобы в помещении стало еще немного светлее.
— Рад тебя видеть, — бросил он через плечо, поджигая фитиль, и это было очень честным. — Я хотел позвать тебя сегодня, но решил немного передохнуть.

Свет в его лечебнице горел всегда, даже самый слабый — на тот случай, если кто-то придет посреди ночи; но сейчас он смог хорошо разглядеть Хоук, и еще раз убедиться — да, она не похожа на человека, который только что нарвался на засаду каких-нибудь любителей легкого золота.

— В такое время в Клоаке… не очень-то гостеприимно, — конечно, гостеприимно здесь вообще было когда-нибудь никогда, но Андерс скорее имел в виду, что по ночам шастать в таких ущербных районах могут только самые отчаянные люди. Такие, как Мариан, конечно же. — Надеюсь, ты добралась без неприятностей.

+1

4

Мариан почему-то стало обидно, когда Андерс вот так сходу предположил, что у нее что-то случилось и она пришла только поэтому. Умом Хоук понимала, что в том нет его вины - наверное, Андерс слишком привык к тому, что в его двери чаще стучатся люди, которым позарез нужна помощь: руку там вывихнутую на место вправить, ножку пришить, поднять на ноги безнадежно больного, налить в миску молока, надеясь, что к порогу сбегутся голодные котики, а не голодные беженцы – в Киркволле никогда не было недостатка в нуждающихся.
Котики. Котик. Точно.
- Нет, я… - «я принесла тебе котенка, да, прямо посреди ночи, чего еще ты от меня ждал, в самом-то деле?»; эти мысли показались Мариан такими смешными и несуразными, что она нервно дернула уголками губ, исподволь развеселившись – вот ведь дурная, не усидела на жопе ровно, не дотерпела до утра. – Ничего не случилось. Мне просто захотелось тебя повидать, вот и все.
Когда Хоук нервничала, она всегда начинала врать. 
Чего ей не хотелось, так это говорить о всех тех визитах, что прошли для Андерса незамеченными, когда она каждый день выкрадывала минутку-другую между деятельной беготней по городу и заглядывала в лечебницу, чтобы убедиться, в порядке ли он вообще. Однажды ее, кошкой крадущуюся к выходу, застала Лирен, а потом застала еще и еще, и в последний раз посмотрела взглядом таким строгим, что Хоук, стушевавшись, не нашла для нее ни ехидной шутки, ни убедительного оправдания. Мариан молила Создателя о сострадании и обещала, что отдаст на благотворительность сотню золотых, когда разбогатеет – если Лирен никому не откроет ее маленькую тайну.

Мариан постояла, раскачиваясь с пятки на носок, рассеянно оглядывая комнату – святая святых целительской обители, закрытая для пациентов и прочих любопытствующих. Здесь сильно пахло травами, чуть слабее – свечной гарью и теплым деревом; то был знакомый запах, успокаивающий и привычный, прочно ассоциирующийся у Хоук с одним человеком, и здесь его концентрация была максимально высокой.
Рой мыслей утих, смиренный хоть каким-то действием, зато истинная причина визита Мариан завозилась, чуть пошевелилась в плотной ткани кушака и слепо ткнулась мордочкой ей в грудь. Хоук стало еще веселее, но Андерс стоял к ней спиной и не мог этого видеть: пока он зажигал свечи, она успела разместиться на колченогом табурете, который осторожно выдвинула из-под стола, постеснявшись занимать лежанку.
Сверток лег ей на колени и, наконец, успокоился. Со стороны он походил на неаккуратно сложенный отрез ткани - с таким же успехом Мариан могла прятать там не котенка, а пирожки. Иногда она так делала: пронести через всю Клоаку кусок яблочного пирога маминого приготовления можно было только если предварительно его спрятать – у здешних беженцев был на редкость чуткий нюх.

- В такое время в любой части города негостеприимно, - обычно громкая и выразительная, сейчас Мариан даже шутила тихо – не хотела повышать голоса на полумрак, разбавленный мягким золотом свечей. – Помнишь, как недавно на нас в Верхнем городе напали полудурки, переодетые в стражников? Авелин тогда еще страшно взбесилась. Смеху-то было.
И то верно, преступные банды донимали добрых жителей Киркволла не только в трущобах – им хватало смелости и изобретательности грабить прямо перед носом наместника, сидящего в высокой белокаменной крепости и не видящего всего этого безобразия. Колотить отчаянных безумцев было весело – так же весело, как обирать их бездыханные тела; в преддверии экспедиции никакие деньги не были лишними, а Мариан давно разучилась брезговать здоровым мародерством.
Ночью время ощущалось как-то иначе, а молчание не казалось таким уж неловким: рассматривая Андерса в полумраке, Мариан в который раз отметила, что он очень красивый. Красивый той приятной глазу красотой, которая требует раздолья и жизни – то, в чем Андерс себе отказывал с самоотрешенностью храмовника, презирающего мирские удовольствия. Нормальное такое сравнение. Не дай Создатель Справедливость услышит – полезет же из глаз и ушей мертвенной синевой и надает по шапке.
Андерс выглядел очень, очень усталым.
Андерс выглядел как человек, который слишком много думает о других и почти никогда – о себе; от этого страдали и тело, и дух – нельзя попирать многовековых устоев Церкви, когда сам едва держишься за действительность.
Мариан посмотрела на него внимательным – даже слишком внимательным – взглядом, вмиг сменив смешливость на соучастие.

- Ты совсем бледный, – ничуть не смутилась прямолинейная Хоук; Андерс мог быть самым умелым целителем, зато Мариан лучше разбиралась в человеческих душах. – Не спится?
«Ты не даешь мне уснуть уже второй месяц подряд».
Сердце у Хоук было как колодец - большим и бездонным: в нем она могла бы найти для Андерса и сочувствия, и жалости, и утешения, но все это было слишком пошло и ненужно; вместо этого она предлагала понимание – доверительное, ненавязчивое и искреннее, на которое бы не поскупился только самый близкий друг.
- Мне вчера тоже снилось что-то дурное, - «очень часто снится с тех самых пор, как я сюда переехала». – Как будто мы пошли на Глубинные тропы и все заразились там Скверной.
Хоук поднесла ладонь к лицу, поправила косую челку: просторный рукав рубашки у нее при этом чуть засучился, обнажив руку до локтя. И вроде бы ладно, жест как жест, локоть как локоть, ничего удивительного, только…
Руки у Мариан были щедро усыпаны мелкими розовыми царапинами.
Как ни в чем не бывало Хоук потерла лоб, а потом посмотрела на Андерса и просто улыбнулась: либо ее совсем не смущали эти отметины, либо – что вероятнее - она о них забыла.
- Потом все закончилось хорошо, конечно, - Мариан беззаботно пожала плечами, качнувшись на табурете. – Прибежали наги, пропищали что-то о лекарстве от всех болезней и увели нас в свои пещеры есть сыр с плесенью. Гадость редкостная, знаешь.
Хоук решила не говорить о том, что во сне все закончилось немножко иначе: что на самом деле вместо нагов прибежали маленькие порождения тьмы и больно искусали Мариан все щиколотки; это было очень жутко.

+2

5

— Осторожнее с табуретом, — предостерег Андерс сходу, усаживаясь рядом на точно такой же — сейчас он был даже рад, что не успел заснуть. — На нем еще никто не убился, но и я бы не хотел это проверять.
«Просто захотелось тебя повидать». Мариан не стала бы обманывать, это он знал точно — она оставалась одной из немногих людей в его жизни, которых интересовала не столько практическая польза, сколько он сам. Андерс находил это немного странным. В то же время Андерс считал это поводом для радости, таким редким и оттого еще более ценным, потому что других у него почти не случалось.
Они были не так давно знакомы, но Хоук всегда оказывалась рядом очень вовремя. И от ее взгляда — такого пристального, но не отмеченного ни укоризной, ни сердитостью — редко могло укрыться невысказанное.

— Не спится, — согласился Андерс без всякого утаивания, пожал плечами и улыбнулся — устало, но спокойно. Как человек, примирившийся с необходимостью жертвовать слишком многим ради благого дела; как человек, который находил происходящее вокруг не только острой необходимостью, но и единственным способом не отчаяться, глядя на темные киркволльские будни и чужие страдания. Собственные беды по сравнению с ними не стоили такого пристального внимания, чтобы начать заниматься противопоставлением — эта мысль помогла ему на корню избавиться от всякой унизительной жалости к себе. — Когда привидится пара десятков усмиренных, быстро пропадает охота смотреть, что будет дальше. Но ничего.
Это «ничего» простиралось на все те пространные кошмары, которые время от времени приходили к нему во время сна, беспросветные и изматывающие; на те ночи, когда он просто мучился от бессонницы, потому что доводил себя до ручки тяжелыми размышлениями и просто расхаживал по лечебнице взад-вперед, погруженный в себя или в экспансивные обсуждения со Справедливостью; и на те случаи, когда он не видел совсем ничего, кроме бездонной темноты, и просыпался в беспричинном беспокойстве, с зияюще пустой и больной головой. Что-то подсказывало, будто это «ничего» закончится совсем, совсем нескоро — и на лучшее рассчитывать тоже не приходится; если бы находящиеся в заведомо проигрышном положении могли позволить себе такую роскошь, как осуществление перемен в короткий срок, у них с несговорчивым соседом не возникло бы вообще никаких проблем.
На то, что с каждой неделей его лицо приобретало все более осунувшийся вид, Андерс предпочитал не обращать внимание.
И не собирался жаловаться. Просто Мариан поделилась чем-то личным, и отмахиваться от нее с дежурным «все в порядке», которое та же Лирен выслушивала все дни кряду, — заботливая, добросердечная женщина, но он все равно так и не смог довериться ей... настолько — было бы немного неправильным.

— Хорошо, если бы сыр был лекарством от всех болезней, — Андерс разговаривал так же негромко, хотя серьезных пациентов, которые иногда вынуждены были оставаться на ночь по ту сторону перегородки, сегодня не было тоже. — Выдавать его только утром и вечером, представляешь? А в остальное время сделать из лечебницы клуб любителей чтения посреди разрухи и ядовитых испарений, например. Может, это тоже стало бы популярным...
Он бы даже почти не удивился, на самом деле — организовывая здесь лечебницу, он предполагал поток страждущих много меньший, чем встретил на самом деле. Можно было пошутить о чем-нибудь еще, но при упоминании Скверны настроение сделалось не самым веселым — сон у Хоук действительно был мрачным. Андерс бы уточнил — даже слишком, но не стал заражать ее своими собственными скептическими настроениями, и потому надеялся, что совсем не поменялся в лице. Он ценил ее и за всю эту кипучую увлеченность, и за умение упрямо идти к поставленной цели в том числе, но шутки с Глубинными Тропами действительно были плохи.

Ему до сих пор не нравилась эта затея. Никак. Совсем. С самого первого дня их знакомства, с той самой секунды, когда Мариан Хоук заявилась в его обитель с целью получить те самые карты, которые он сам предпочел бы сжечь до тлеющего пепла и забыть об их существовании раз и навсегда. Сейчас он наверняка бы так и сделал, но нужное время давно прошло — и чем ближе становился тот день, когда золото в их совместно нажитой казне достигнет нужной отметки, того самого края, который отделял их от рискованного спуска под землю, тем больше его мучили дурные предчувствия. Примерно такого же толка, как и приснившийся Хоук сюжет, только без хорошей и оттого фантастической развязки. И все же он все равно не смог бы отказаться от этого похода — за два месяца чувство предопределенности так и не пошатнулось, но вдобавок обросло новыми неопровержимыми аргументами «за», даже если вокруг и высились колоссы из аргументов «против».
Андерс оправдывал себя тем, что вытянуть и лечебницу, и подполье одновременно на одном лишь голом энтузиазме будет проблематично — он был меньше других заинтересован в личном улучшении финансового положения, но для более важных дел иногда недостаточно было простого доброго слова или целебной припарки, будь он хоть трижды отличным целителем. На самом деле, это было даже не странно: обычно именно со слов «я могу помочь» начинаются самые изнуряющие дни и самые недостижимые цели.
А еще он осознавал, что волнуется за Хоук. Даже несмотря на всю ее поразительную везучесть, пробивную силу и волю к жизни, которой так не доставало всем жителям районов пониже Верхнего Города. Волнуется, потому что обстоятельства порой не щадят даже самых достойных. Еще он осознавал, что попытки ее предостеречь будут снова и снова терпеть оглушительный крах; мысль о том, что в случае чего он хотя бы сможет быть рядом и как-то помочь, казалась единственно верной в таком положении. В конце концов, Андерс уже успел по-своему привыкнуть к Мариан — кое-кто называл это проявлением слабости человеческой натуры, но его мнение не бралось в учет.
Он не сомневался, что Справедливость начнет зудеть о преобладании долга над сиюминутными порывами сразу после того, как Хоук уйдет. Вряд ли раньше. Видимо, в какой-то степени духа обижало, что его сосуд набрался достаточной дерзости и принялся упорно его игнорировать во всех тех случаях, когда был увлечен беседой с какими-нибудь важными людьми; а еще за эти два месяца он вынужден был признать, что Мариан имеет все задатки человека, который достоин хотя бы права на присутствие. Хотя Справедливость все равно оставался недоволен, потому что они, образно говоря, зачастую занимались патетикой, а не войной.
Андерс смотрел на лицо Мариан и запоздало думал, что ее улыбка посреди всей этой нищеты и разрухи делает светлее даже такую промозглую и темную ночь.
Но что-то его здорово отвлекало.

— Твои руки. — Андерс понимающе вздохнул — мол, ну и куда ты опять влезла? Другой бы вряд ли заострял на этом внимание, но то были все те же издержки целительского долга, про ожидание лучшего и готовность к худшему, и прочее в таком духе. — Можно?
Он не дожидался согласия — казалось, будто за прошедшее время они уже без лишних договоренность условились о взаимопомощи, и еще ни разу Андерс не отказывал Хоук и не единожды обращал внимание на те последствия стычек, на которые порой не обращала внимания она сама. Он осторожно взял обе ее руки — деликатно сомкнул пальцы на запястьях со внешней стороны, поднес поближе к свету и склонился, чтобы рассмотреть, большим пальцем очертил самый длинный след. И отпустил до того, как это могло показаться чем-то неприличным. Россыпь свежих царапин впечатляла своим количеством, хотя страшными, серьезными или какими-либо еще они не казались.
— Мариан, — сказал Андерс со смехом в голосе, доверительно глядя ей в глаза. — Ответь честно: ты сражалась с шипастыми кустами и победила? Не то, чтобы я сомневался в твоих словах про опасные киркволлльские подворотни, сам ведь видел. Но это уже как-то слишком.

В тот же момент ему вдруг показалось, что кушак у нее на коленях как-то противоестественно пошевелился — Андерс недоверчиво сощурился, однако больше ничего не произошло.
Наверное, просто привиделось в слабом свете.

+2

6

Что-то неприятно болезненное было в этом простом и честном «не спится» - Хоук всегда остро задевали беды тех людей, к которым ей хотелось быть ближе. На самом деле, она сама частенько умаляла масштабы своих неприятностей или молчала о них даже тогда, когда ее спрашивали в лоб: при всем своем умении слушать и готовности сделать хоть сто шагов навстречу тому, кто хотел открыться, Мариан никогда не умела откровенничать сама – и, пожалуй, это делало ее по-своему закрытым человеком. У других в ее окружении всегда находилось достаточно бед и проблем, поэтому не было смысла выпускать наружу еще и своих тараканов; тем более, что Хоук всегда умела находить хорошее в плохом и держаться огурцом если не ради себя, то ради других – тех, кому этой веры не хватало. 
Но ей очень хотелось быть честной с Андерсом. Правда. Она чаще довольствовалась позицией слушателя, потому что у нее редко возникала нужда говорить о себе любимой: о тех же кошмарах, которые долго мучили ее после смерти сестры, Хоук предпочитала умалчивать. Мама бы расстроилась, Карвер бы вспылил, а говорить с псом о муках совести было совсем отбито – хотя Шустрик давно заверил себя замечательным собеседником. Молчаливым. Иногда пускающим слюни.
«Может быть, Карл ему тоже снился», - подумала Мариан, но не решилась озвучить это вслух. Были вещи, ворошить которые не стоило ни при каких условиях: все равно, что пытаться содрать корочку с зажившей царапины, а потом мучиться из-за того, что она кровит.

Мариан сама прежде никогда не видела Усмиренных: первый опыт с ней случился как раз-таки той темной ночью в Церкви, когда она шла на дело, ведомая чисто корыстными целями – спасти мага, забрать карты, может, попробовать замутить с симпатичным белобрысым, отступники с такими носами на дороге на валяются. Надо ли говорить, что опыт этот был неприятным: Хоук было сложно представить жизнь без эмоций и мечтаний, потому что она сама только этим и питалась, но у нее никогда бы не поднялась рука на друга; убийство близкого человека воображалось ей чем-то страшным и недопустимым, но именно это Андерс и сделал – пусть ведомый наилучшими побуждениями.
Кажется, это было так давно, но Хоук все еще помнила детали: то, каким монотонным и жутким был голос Карла, и глубокий испуг, охвативший ее сразу после того, как он повернулся и все увидели то красное клеймо на лбу, свежее и воспаленное.
Ужасно, что Андерс видит это до сих пор.

Ей хотелось как-то его отвлечь – и сверточек, завозившийся на коленках, вовремя дал о себе знать: Хоук незаметно сдвинула ноги так, чтобы котенок не спалился раньше времени, провалившись на пол.
- Это в каком таком смысле «если бы»? Сыр и так лучшее лекарство от любого недуга, - Мариан фыркнула, но ее интонации оставались такими же легкими и дружелюбными. – Главное – не кушать тот, что с плесенью - этим у нас в основном орлесианцы балуются, а они там все поголовно чокнутые. 
Если честно, самым эффективным лекарством от всех болезней Хоук полагала наличие боевого нрава и чувства юмора: даже в детстве, обдирая коленки или падая с деревьев в процессе добычи соседских яблок, она старалась не реветь, а ругаться – благо, жизнь в деревне среди лихой шпаны снабдила ее хорошим запасом целительных матюков. Чувство юмора же помогало в тех безнадежных случаях, когда кочерыжились брат с сестрой: стоило только отвлечь их от боли какой-нибудь хохмой («А знаешь, как зовут храмовников, которые бранятся? Знаешь? Хамовники»), как сразу забывались и побитые конечности, и разбитые носы.
Хоук давно заметила, что Андерс – тот еще шутник, и эта сторона его характера уж слишком сильно диссонировала с мрачными настроениями относительно Киркволла и местных угнетенных магов. Иногда Мариан гадала, каким же он был до близкого знакомства со Справедливостью и приезда в этот порочный гадюшник, именуемый городом: веселым озорным гулякой или все тем же борцом за суровую правду? Чаша весов уверенно склонялась к первому варианту; так как Хоук верила своей интуиции, ей оставалось только надеяться на то, что это доброе, светлое и юморное в Андерсе все еще живо и трепыхается.

Мариан как раз придумала какую-то остроумную ремарку, - что-то по поводу провальной идеи о создании читательского клуба, потому что в Клоаке нет людей, умеющих читать – как ее бессовестно прервали: в мире было мало вещей, которые могли бы сбить невозмутимую Хоук с толку, но руки Андерса были как раз из их редкого числа.
Она старалась не впадать в ступор всякий раз, как Андерс ее трогал – особенно когда под многообещающим «трогал» подразумевались необходимые для целительства интеракции: Мариан калечилась чаще среднестатистического наемника, поэтому ее прогулки в лечебницу были чем-то вроде регулярных походов на рынок за капустой – делом самым обычным. Первое время ей было страх как неловко, - Андерс был человек занятой, имел стабильный поток пациентов, которых хлебом не корми, а дай бесплатно полечиться – но когда ее заверили, что она не доставляет особых неудобств, Хоук перестала зажиматься – только для того, чтобы начать зажиматься в другом смысле.
У Андерса были длинные пальцы и мягкие касания – простая целительская чуткость, которую ей так хотелось вообразить чем-то большим; ей нравилось то, как смотрятся ее запястья – даже такие исцарапанные, как она умудрилась забыть? - в его руках.
В конце концов, нельзя просто так взять и не среагировать на касания человека, к которому испытываешь что-то, ну, неопределенное, но все равно близкое к интересным чувствам, описанным в стремных книжках Варрика. Даже если тебе прощупывают руку на наличие переломов. Или если к тебе просто прикладывают подорожник. Мариан бы не отказалась от подорожника – она бы приложила его к своему сердечку. Или к голове.

- Меня радует тот факт, что ты не сомневаешься в моей победе, - озвучила Хоук после того, как Андерс ее отпустил, а она справилась с горячей волной удушья – хвала Создателю, в полумраке не было видно, что она красная, как спелый помидор. – Но да, в общем, ты прав – это были кусты. Очень дерзкие кусты, не знающие, с кем имеют дело. Я боролась не на жизнь, а на…
- Мяу!

Мариан чуть не подохла прямо на месте.
Ей хотелось возблагодарить Создателя за то, что этого все-таки не случилось – было бы обидно умереть после битвы с кустами. Эта идея так понравилась Хоук, что она мысленно обещала себе рассказать о ней Варрику – в его обработке это могло стать эпичнейшей историей.
- Мяу! – пискляво повторил кушак, пошевелившись и за несколько секунд приняв множество невообразимых форм; все только для того, чтобы из недр красной ткани на свет – полумрак – создательский выглянула кошачья мордочка – маленькая, рыжая и наглая.
«Проснулась, засранка».

- Я могу объяснить, - выпалила Хоук, уронив свои белые, осыпанные боевыми ранениями, руки. – Это…
«Я не могу это объяснить».
- … это Горжетка, - сдалась Мариан, вздохнув и спрятав красное лицо под косой челкой; чтобы как-то отвлечься, она решила занять руки делом – бережно подобрала свисающие вниз концы кушака и обернула их вокруг котенка. – Помнишь, Мерриль говорила про котят в Нижнем городе? Мне тогда показалось, что тебе было интересно, но у тебя почти нет времени на вылазки в город – вот я и решила поискать для тебя. И нашла.
«Проблем на свою голову».
Как следует завернув мяукающую Горжетку, Хоук подобрала ее на руки. Она была маленькая, может, трех недель отроду, и с легкостью бы уместилась у Мариан в ладонях; Хоук справедливо рассудила, что широкие ладони Андерса лучше пригодны для таких дел - поэтому она очень бережно, без всякой торжественности, предложила ему сверток.
- Я не думала, что дарить котенка будет так неловко, - чистосердечно призналась Хоук, нервно улыбнувшись. – И да - ты можешь дать ей любое другое имя, конечно.

+1


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Пыльная быль » Точка опоры [28 Утешника, 9:31 ВД]