НОВОСТИ

06.09. Три четверти года игры! давайте праздновать и лететь дальше
28.08. теперь у нас домен второго уровня
24.08. предупреждение малоактивным игрокам

Рейтинг: 18+


Вниз

Dragon Age: We are one

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Книга героев » Корифей | древнетевинтерский магистр


Корифей | древнетевинтерский магистр

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

Персонаж

1. Основная информация

1.1. Имя персонажа:
В прошлом – Сетий Амладарис, теперь – Корифей. «Корифей Хора Тишины/Проводник Хора Тишины» – вариации официального титула времен служения Думату и более не используются; обращение «Корифей» считается скорее неформальным и по сути является аналогом имени; «Старший» – одновременно сан, звание и прозвище, употребляется чаще всего в уважительном или даже подобострастном контексте.

1.2. Раса:
Изначально человек, в результате инцидента в Черном Городе стал одним из первых представителей расы, которую принято называть «порождениями тьмы».

1.3. Статус:
Для лояльных венатори и других сторонников – идеологический лидер, духовный наставник и военачальник в одном лице; для самых фанатичных последователей – безусловное божество и предвестник новой эпохи; для крупных фигур Тедаса – потенциальный конкурент и нежелательная помеха во всех планах; для истовых андрастианцев – богохульник, темная тварь и магистр-осквернитель из древних легенд; для скептиков – заигравшийся в бога мегаломаньяк.

1.4. Способности, навыки:
Магические способности:
Как ни забавно, но в старой жизни, еще периода Древнего Тевинтера, Корифей не был выдающимся магом. По меркам альтус его способности были удовлетворительными, но его никогда не превозносили за особые таланты в той или иной школе или в прикладных дисциплинах вроде теории колдовского искусства. Вместо того, чтобы использовать уровень образования эпохи расцвета магической культуры для прилежной учебы, он сводил своих профессоров в Академии с ума «экзотическими исследованиями» и «возмутительными экспериментами», что, впрочем, не оказалось таким уж бесполезным занятием в долгосрочной перспективе. Часть результатов тех экспериментов позже помогла ему в понимании структуры Тени и ее законов, часть — в измерении цены пролитой для ритуала крови, а отказ признавать традиционные ограничения дал возможность сотворить самые сильные и опасные заклинания из его арсенала. Тем не менее, даже пройденное так безответственно — это было полное обучение по стандартам старой Империи, включающее все стихийные ветки, созидание, энтропию и дух, для него, как магистерского наследника — магию крови, дополненное сверх нормы частными уроками по узкоспециализированным техникам сомниари, еще более глубокой магии крови и магии боевой, также называемой эльфийским мастерством рыцарей-чародеев. И по современным стандартам Корифей — могущественный, непредсказуемый и искушенный маг, владеющий методиками, которые давно перестали упоминаться в книгах, легко преобразовывающий и усиливающий заклинания прямо в пылу боя. Тысячелетие плена у Серых Стражей сыграло свою плачевную роль, повредив память и лишив его боеготовности; впрочем, Корифею хватило трех лет, чтобы вернуть большую часть силы и заодно научиться оперировать новыми возможностями, которые стали доступны благодаря открытию красного лириума. Внешние источники скверны подпитывают его магию, следовательно, в окружении зараженного лириума или на Глубинных Тропах его способности усиливаются, а в случае нового Мора Корифей станет исключительным бойцом.

Боевые навыки:
Использование холодного оружия для Корифея осложнено не только магически-централизованной подготовкой, но и тем, что на его размеры мастера ожидаемо ничего не производят. Как правило. До начала краснолириумной кампании, в период набора рекрутов, он даже заказал у достаточно невозмутимых ремесленников клинок на свой рост и развлекался тренировками со специалистами из числа своих последователей — но, к сожалению, стремительно развернувшиеся после Конклава события так и не оставили ему времени дальше развиваться в этой области.
Исключительно опасен в ближнем бою без оружия. От легионерской подготовки времен гражданской войны в Древнем Тевинтере уже ничего не осталось, но постоянная враждебность мира к одному его виду и регулярные не спровоцированные атаки со стороны людей позволили Корифею быстро овладеть новыми методами. Сила и скорость реакции порождения тьмы, в сочетании с большим ростом и весом, дают ему неоспоримые преимущества; хоть и крупные размеры делают легкой мишенью, чем можно пренебречь ввиду природной регенерации. Удар кулаком в лицо с такой силой, что у противника сминаются кости черепа, выламывание конечностей из суставов, поднятие чужого тела в воздух с последующим швырянием его об землю – его основные приемы в подобных столкновениях, в качестве приятного бонуса способные еще и оказать на остальных врагов деморализующий эффект.

Особенности физиологии:
Контакт со скверной Черного Города сделал Корифея бессмертным в биологическом смысле. Он перестал стареть со дня вторжения, и его естественная скорость регенерации обеспечивает затягивание даже глубоких открытых ран в период нескольких минут. Разумеется, он не обладает настоящей неуязвимостью, но смерть от времени ему точно не грозит.
Кровь Корифея на несколько градусов холоднее человеческой, что позволяет ему комфортно себя чувствовать на жаре, зато климат Ферелдена вызывает у него холодок жути. Что бы там не писали в памфлетах военного времени, не может заразить несчастную жертву скверной тычком когтя — она передается только гемоконтактным путем, кровь к крови. Уже зараженных существ — других порождений тьмы и Серых Стражей — за время заключения в Виммарке он научился контролировать вплоть до перехвата прямого контроля над сознанием, если объект ничего не подозревает.
Как и обычному порождению тьмы, Корифею не нужно есть и спать. Он все еще может это делать, но соответствующие процессы сильно подавлены из-за скверны в крови, и из трапезы выходит то, что называется «кусок в горло не лезет», а из сна — беспокойная дрема на пару часов. Однако, ему все еще можно и нужно пить. Желательно что-нибудь покрепче.

Общие навыки:
От представителей магической элиты рабовладельческого государства обычно не ждут выдающихся навыков выживания, но не каждый тевинтерский магистр провел тринадцать лет на передовой по милости архонта и не каждый спустя тысячелетие руководил тайными перебросами уже собственной растущей армии на сотни миль через буйную природу. Иными словами — Корифей не хуже среднего следопыта способен сориентироваться по звездам, организовать сбор ресурсов и привал для солидной толпы (и для себя самого соответственно), имеет хорошие познания и чуточку практики касательно трав в различной местности и паттернов поведения диких зверей. Кроме того, из-за специфики работы с древними артефактами хорошо определяет признаки наличия уникальных структур на местности — как то эльфийские руины или спуски в заброшенные гномьи тейги. Благодаря продлившимся какое-то время исследованиям красного лириума обновил свой список знаний о магических минералах и образовании их кластеров под землей.
Помимо родного древнего тевене знает несколько языков, как из практической необходимости, так и ради общей эрудиции. Эльфийский в том объеме, который еще сохранился после падения Арлатана, торговый древнетевинтерского образца и древний гномий он выучил еще в бытность Сетием, в Академии Минратоса, где давалась отличная теория, но недоставало практики с носителями — так что на этих языках говорит с характерным староимперским акцентом. После пробуждения в Веке Дракона в ускоренном порядке выучил письменные и устные изменения в современных тевене и торговом, военную терминологию кунлата, и общие фразы на антиванском и андере.
Является опытным всадником, но далеко не в привычном понимании этого слова. Соотношение размеров вызовет у любого резонное предположение, что скорее Корифей сможет поднять лошадь, чем несчастная лошадь — Корифея, так что он выбрал в качестве ездового животного создание покрупнее — дракона. Легенды о том, что в Древнем Тевинтере богатые роды могли позволить себе держать прирученных драконов — правда, и еще с тех времен Корифей хранит симпатию и живой интерес к ним, как и память о методиках обращения и дрессировки.
Прекрасно умеет ходить на каблуках. Не спрашивайте.

1.5. Возраст:
Родился восьмого числа Молиориса в 744 ТЕ. По несложным расчетам, в настоящее время живет и здравствует (с различной стабильностью) уже как 1295-ый год.

2. Расширенная информация

2.1. Внешность:
Сначала — пресловутый инцидент в Черном Городе, а затем – побочные эффекты красного лириума подарили Корифею весьма эффектную внешность, за неимением более крепкого слова. Еще при жизни в Древнем Тевинтере он обладал сравнительно высоким ростом, что всегда находил удобным для своего рода деятельности — его фигуру было хорошо видно и у трибуны, и в толпе. Постепенно два метра превратились в три из-за мутаций, что положительно повлияло на преимущества — зато добавило объективных бытовых неудобств. Впрочем, Корифей давно привык складываться чуть ли не напополам перед дверными проемами, заодно удивляя свидетелей отсутствием хруста в тысячелетних суставах.
Хоть и названный так же, он напоминает обычное порождение тьмы, как дракон — ящерицу. Из бесспорных общностей – только по-звериному изогнутые когти и заостренные клыки. Гораздо крупнее и сильнее их, с более вытянутым и более крепким скелетом, плотно обтянутым жилами, мышцами и бледной сероватой кожей, Корифей часто жалеет гарлоков, рассуждая, что в его и их сосудах течет совершенно разная скверна. Вопреки распространенному мнению, отметины этой скверны — не что-то болезненное, а обыкновенная окраска; на его коже она присутствует пятнами и разводами на шее, вдоль позвоночника, над ребрами и в других местах по всему телу. В последние годы меток добавилось из-за реакции с красным лириумом – черным покрылись руки от предплечья до кончиков когтей и ноги от середины голени. Этот цвет так и не сошел, что Корифея весьма забавляет – шутил как-то, что теперь можно пачкать руки по локоть в крови, и будет почти не видно.
От рождения чисто-серые глаза тоже перетерпели свою долю изменений за долгую жизнь их обладателя. Во время метаморфоз, настигших семерых жрецов при встрече со скверной Черного Города, Корифею проткнуло глаз осколком ритуальной маски — травма исчезла с регенерацией, но занесенная на остром конце скверна сделала глазное яблоко черным, а радужную оболочку — розовато-красной. Позже, когда он начал принимать красный лириум, поврежденный глаз впечатляющим образом восстановился полностью — зато оттенок обоих поменялся на красновато-карий. Сейчас, после двухлетнего отказа от вредной привычки, глаза магистра наконец-то постепенно возвращаются к своему природному серому цвету.
Обладает выразительным взглядом, даже принимая во внимание отсутствие бровей в привычном смысле этого слова. Четко очерченные надбровные дуги отбрасывают мрачноватую тень на глазницы, и можно безошибочно определить, когда Корифей хмурится или «приподнимает бровь». Вряд ли большинство видевших его представляет, насколько богатой мимикой обладает расчерченное шрамами, худого лицо того, кто большую часть жизни вел за собой людей и не позволяет себе публично демонстрировать истинные эмоции. Между тем, игра лицевых мышц под тонкой кожей прослеживается очень отчетливо — к удовольствию или ужасу того, кто становится свидетелем.
По любопытному велению природы, хоть бровями Корифей и обделен, волосы на голове у него растут. Растут избирательно, обходя зоны рядом с застрявшими в черепе осколками и пятна скверны. Но то, что отросло за последние несколько лет, особенно после отказа от красного лириума, можно собрать в скромный хвост черного цвета с серебристыми вкраплениями седины на виске. В честь реабилитации после чуть не ставшей смертельной зависимости, в порядке грандиозных изменений Корифей лично вырезал из собственного тела все вросшие куски древнего одеяния, поддерживаемый в проведении болезненной процедуры ощущением пьянящей вседозволенности, которое часто настигает магов-сомниари в Тени. По возвращению в материальный мир он не преминул через последователей озадачить портных и кузнецов заказом новой брони, милого сердцу тевинтерского фасона, на размеры порядочно больше человеческих и даже косситских.

2.2. Характер:
Говорят, что с возрастом перестаешь удивляться. В случае с Корифеем, это истинно на половину — он живет уже так долго, что начал удивляться не отдельным явлениям, а закономерностям в них. Пугающим, холодным, математическим закономерностям, которые, казалось бы, не изменит даже высшая воля. Корифей не верит — не хочет верить — что мир безнадежен, и меньше всего хочет передавать эту идею другим, поэтому достаточно расчетлив, чтобы не проявлять перед последователями и друзьями откровенный скептицизм. Но на самом деле, что бы не случилось — это все он уже видел столько раз и в стольких вариациях, что ему либо грустно, либо смешно, либо — чаще всего — то и другое одновременно, в соединении создающее нейтрально-уставшее выражение лица, которое чаще всего наблюдают окружающие.
Обладая всесторонним образованием и богатым жизненным опытом, он логичен и рационален — насколько может быть рационален тот, кто на определенном этапе своей жизни решился аугментировать себя сильнейшим в мире наркотиком. Силен в том, что через несколько веков наука назовет «системным анализом» - способен легко установить причины и следствия, объяснить, почему система функционирует именно таким образом, а не иначе, идентифицировать проблему при ее наличии и рассчитать ресурсы, требуемые для ее решения. Впрочем, такое конструктивное понимание различных процессов в мире не добавляет объема к его терпимости — с точностью до наоборот, чаще вызывает раздражение от неспособности людей уразуметь то, что ему кажется кристально очевидным. Вплоть до того, что чужое невежество начинает казаться Корифею оскорбительным — именно такое недовольство он испытывал в адрес Инквизиции. Если же ему демонстрируется искреннее желание выслушать его мнение, подискутировать о проблемной теме или даже грамотно поспорить — в Корифее просыпается тактичный и спокойный собеседник, с удовольствием упражняющийся в диалектике и софистике. В силу возраста и убеждений он вряд ли поменяет свою позицию по итогу разговора, но острый и ищущий ум бывшего академика никогда не откажется он возможности открыть новые границы в старых концепциях. Это позволило ему привлечь на свою сторону первых сторонников — но как только в ходе завоевательной операции он решил положиться на красный лириум, побочные свойства минерала полностью подавили положительную черту. На смену пришла слепая уверенность в собственной правоте и пристрастие к убеждению методом грубой силы, постепенно отпугнувшие даже самых верных изначально союзников.
Однако, ораторским искусством он владеет отлично. Опуская из оценки содержание сказанного Корифеем, многие отмечали, что его просто приятно слушать. Насыщенный, низкий тембр голоса, в сочетании с четкой неторопливой речью и умением правильно расставлять акценты на словах, по привычке порой складывающихся в старомодные изящные конструкции — он способен донести мысль даже до самого глухого слушателя, чем успешно пользуется в своих интересах. До определенных границ — намеренно искажать правду и вводить в заблуждение ради своей выгоды Корифей избегает, считая паутину лжи типичной попыткой приумножить сущее без необходимости, да и не считает целесообразным, когда известен миру за свои идеи, а не умение красиво навешать лапши на уши.
Трепетное отношение к идеям — альфа и омега его жизни, являющаяся одновременно источником сил и корнем большинства проблем. В Древнем Тевинтере царил культ идей — не быть приверженцем какого-либо философского течения считалось чуть ли не дурным тоном, столица была прибежищем сотен теоретиков, мыслителей, писателей, продвигавших свои доктрины повсюду — от страниц многотомных трактатов до полуденной городской площади. Жизнь наглядно показала Корифею, что из всех правд никогда не выделить универсальную истину, но эту преданность Идее он пронес через все года, со впечатавшимися в сознание категоричными изречениями “Veni, vidi, vici” («Пришел, увидел, победил») и “Omnia aut nihil” («Все или ничего»). Именно это удерживает его на выбранном пути, даже если дорога рушится перед глазами, и именно это создает уязвимость для таких крайностей, как неразборчивость в средствах, экстремизм в методах и непризнание какой-либо альтернативы. Он осведомлен о своих недостатках, но потеря контроля и ясности мышления способна превратить целеустремленность Корифея в страшную разрушительную силу — апогеем подобного явления, пожалуй, стала его готовность уничтожить мир под конец краснолириумной кампании.

2.3. Биография [1]:
/Простите великодушно – Остапа понесло и биографию пришлось распиливать на два поста/.

[744-762 ТЕ] Начало.

Вряд ли это предопределило его судьбу — но примечательно, что Сетий Амладарис родился в доме с неоднозначной славой. Не богатейшие из патрициев и не влиятельнейшие политики, но семья, имя которой прочно ассоциировалось у народа Минратоса с правосудием — его мать, Северина Амладарис, прочно и давно занимала пост Верховной Судьи Тевинтера, равно как и кресло в Магистериуме. Его отец, Рэмирус или Рэми, также являлся магистром — номинально, и, как в детстве казалось Сетию, не занимался вообще ничем. И Сетий, будучи ребенком, просто обожал это – в отличие от большинства сверстников такого же статуса, чьих родителей не бывало дома днями, ему было дано увлекательное детство с души в нем не чаявшим отцом. Рэми в своей простой, совсем не вычурно-аристократической манере рассказывал ему забавные истории про случаи в свете, ругаясь неприличными словами и смешно поправляясь, украдкой от матери в столь юные годы учил управляться с магией и возил с собой на охоту, во время которой они по нескольку дней жили в загородном поместье, отдыхая от быстрого ритма жизни в столице.
Неглупый ребенок Сетий понимал, что Рэми отдыхает еще и от своей жены – и старался поддерживать отца тактичными жестами. Северину сын побаивался — он даже не чувствовал с ней особенной родственной связи, она была серьезной фигурой с устрашающим ровным голосом, и разговаривала с членами своей семьи так же, как с преступниками и свидетелями на судебных разбирательствах. По профессиональной традиции она носила на лице гладкую золотую маску, символизирующую бесстрастный лик правосудия, по которой ее узнавала каждая собака в Минратосе – но Северина забывала или не хотела снимать эту маску даже дома, и Сетию чаще приходилось смотреть в гладкую поверхность металла, отражающую его самого, чем на лицо собственной матери. Она редко удостаивала его вниманием, а когда решала — это внимание представляло собой сухие лекции о нравственности и правилах этикета, подобающих людям их положения.
Когда Сетий достаточно повзрослел, отец поделился с ним своей главной страстью — игрой. Его главное увлечение и источник прибыли — оказалось, что Рэми при отсутствии видимой занятости приносит такие огромные деньги в дом в результате выигранных партий. Игра в магистерском обществе несколько отличалась от примитивных сделок с удачей, которыми развлекался низший класс — здесь это было состязание умов и магической мощи, в котором опытные маги крови пытались прочесть мысли соперника и защититься от чужих попыток. По мере увеличения ставок и масштабов, эти игры становились настоящим испытанием с реальным риском умереть от перенапряжения для участников. Но Рэми любил риск, был гениальным магом крови, и нашел весьма незаурядное применение своему таланту. Иногда, разумеется, у него случались поражения, и чаще всего за этим следовал конфликт с Севериной — с тех пор Сетию становилось еще обиднее за отца в такие моменты, ведь теперь он знал, какой Рэми хитрый и умный игрок. Иногда он робко вмешивался. Он замечал — отец старается для семьи. Северина медленно поворачивала на него свое лицо-маску, и ему становилось жутко. Впрочем, жизнь продолжалась, и помимо разногласий в доме существовало еще много интересных вещей.
Сетий хорошо запомнил один из дней, который отличался от его подростковой рутины. Двадцать второе Умбралиса 757 года — ему было тринадцать лет. Он не сразу понял, что случилось — рабыня прошла мимо него к двери особняка, отворяя гонцу, после пары едва донесшихся до Сетия слов побежала звать хозяйку дома — новость наверняка оказалась важной, подумалось ему, раз мать решаются тревожить поздним вечером. Северина спустилась в рекордные полминуты — в отличие от других аристократов, она не имела считавшейся царственной привычки медленно выходить к гостям, просто работа не позволяла. Сетий уже опустил от лица свой учебник по ботанике со спрятанной над ним художественной книгой про приключения и с рассеянным вниманием косился в коридор, решив, что сейчас подслушает что-то про деловые мероприятия матери.
После пары низких, тревожных фраз Северина резко, прерывисто выдохнула, уже этим разрушая иллюзию обычного разговора, бросилась в зал и только лишь окликнула Сетия по имени, ничего не добавляя, не дожидаясь и сразу выбегая из дома. Наверное, она хотела сказать ему ждать, но самообладание и способность здраво рассуждать могут покинуть любого в определенные моменты. Детское любопытство заставило его подумать, что это был призыв следовать, и он поторопился догнать ее, с бешено колотящимся сердцем и тысячей вопросов — почему они даже не взяли повозку, почему мать так нервничает, да что такое могло случиться?
Сетию редко приходилось преодолевать пешком такие расстояния, но в спешке волнения он даже не заметил течения времени. Его удивление росло с каждым шагом, пока они двигались по району, в котором он никогда не бывал, но о котором много слышал — иными словами, неблагополучному и опасному. Северина приблизилась к тому обветшалому, бойко украшенному разноцветными магическими фонариками зданию так стремительно, что Сетию показалось — сейчас мать вышибет дверь. Она явно злилась и беспокоилась одновременно, и он не понимал, почему.
Влетев следом за ней через порог, он несколько секунд ошарашенно мигал, пытаясь привыкнуть к густой, задымленной атмосфере, полумраку и тяжелому запаху крови, с детства хорошо знакомому наследникам магистерских семей. Все еще щурясь и плохо ориентируясь в пространстве, он прошел следом за матерью, которая спиралью огибала расставленные по комнате круглые столы, приближаясь к какому-то конкретному. «Сукин сын», услышал он тихий голос Северины, и сфокусировал взгляд перед собой.
Наполовину завалившийся на спинку стула, перед ним сидел отец. Его руки свободно свисали по сторонам, перед ним на столе лежали разбросанными карты, голова была запрокинута назад, и на шее улыбался мясистый влажный разрез, через который проглядывали жилы. Сетий, замерев, смотрел на труп своего отца с перерезанным горлом и только шумно дышал без каких-либо мыслей в будто сдавленной тисками голове. Северина обернулась, будто только сейчас заметив присутствие сына, болезненно нахмурилась и прикрыла рукой его глаза, выводя затем из помещения. Она серьезно попросила его побыть снаружи, пока разбирается с «делами», и скрылась за дверью. Ему не нужно было повторять дважды.
Сетий уселся на крыльцо под мигающей вывеской из огоньков, подпер голову ладонью и задумчиво уставился в никуда, слушая завывание ночного ветра на пустой улице. Он все еще не поверил в реальность происходящего, так что плакать пока не хотелось. Вместо этого он покачивал ногой и пытался вспомнить, какие карты мокли в крови на том столе. Почему-то это казалось очень важным.
Далеко за полночь они вернулись в особняк, за время дороги не обменявшись ни словом. Но разговор о таком событии, как потеря члена семьи, просто не мог остаться несостоявшимся — и пройдя в зал, Сетий и Северина не сговариваясь сели на один диван. Мать вздохнула.
– ...Почему он умер? – раздался глухой ломающийся голос.
– ...Рэми убили другие игроки, Сетий. – Северина в первый раз за несколько лет коснулась его, положив руку на плечо. Он вздрогнул от ее прикосновения и поднял глаза. – Он… выиграл очень много денег. Столько, что некоторые не смогли смириться с потерей. Кто-то обвинил его в жульничестве, толпа быстро ополчилась против. Он не смог отбиться.
Сетий яростно стиснул зубы.
– Вы же узнаете, кто это был? Вы же накажете их?
– Мы обязательно найдем их. – Мать кивнула, чуть сжимая плечо. – Мы отомстим им, обещаю.
Обещание его успокоило, хоть на следующий день Сетия нагнала глубокая печаль. Он не представлял, каково будет жить в доме без отца, мучился от неспособности что-то предпринять и мрачно думал, что мать вряд ли незамедлительно займется поиском справедливости. Может, она вообще не любила их двоих. Может, она довела Рэми упреками и осуждением до отчаянных попыток выиграть как можно больше, чтобы наконец оправдать себя в ее глазах. Сетий был молод, он потерял близкого человека в одночасье, и ему хотелось искать виноватых.
Годы шли, и со временем боль потери притупилась, оставив только сожаления и раздражение от неизвестности. Его все еще занимала тайна смерти отца, и он все еще докучал Северине со своими вопросами о расследовании дела. После той трагедии она начала работать еще плотнее, по Минратосу гремела слава о громких случаях и успехах в ее практике – и отсутствие времени на общение не лучшим образом влияло на и без того напряженные отношения сына с матерью. Сетию казалось, что в этой жизни она любит только свою работу и не думает ни о чем кроме.
Только когда ему исполнилось восемнадцать, Северина рассказала правду. В тот день папочка проиграл в карты почти все семейное состояние Амладарисов, а потом покончил с собой.

[764-774 ТЕ] Открытие веры.

К двадцати годам, как полагается, Сетий закончил обучение в Академии и подумывал уехать в соседний город для получения дополнительного образования – по большей части от жажды сбежать подальше из родного дома и отложить на подольше утверждение собственного места в столице. Мать пыталась усадить его в Магистериум по праву наследования после отца, но пустовавшее  семь лет кресло не было свободным на практике. Другой род бы наверняка смог разобраться с подобной ситуаций методами подкупа, шантажа и другими традиционными развлечениями магистров во власти, но Верховной Судье такие методы не пристали, да она их и не признавала. А без инициативы самого Сетия усилия были бы бесполезны, при всех сопряженных с ними рисках. Северина делала, что могла — требовала его присутствия на судебных процессах, организовывала полезные знакомства и медленно подготавливала круг подчиненных к переходу управления.
Сетий честно общался с ее коллегами и клиентами, испытывая всеобъемлющее чувство откровенной тоски. Как бы то ни было, он ценил старание матери, и его бесконечно впечатляло, с какой сухой внушительностью она заставляет всех уважать его, как одного из Амладарисов. Грозная, неподкупная Верховная Судья. Сетий любил ее, хоть и слишком редко это демонстрировал.
Он все же остался жить в родовом имении, избрав непрактичный компромисс между тем, что от него хотят, и тем, что близко ему самому. Днем он под надзором старших профессоров читал лекции свежему потоку студентов Академии, а вечером слушал уроки матери по юридической теории. И такая жизнь его вполне устраивала – когда-то казавшаяся грозной альма-матер открыла ему совершенно новое лицо, обещающее неформальное общение со старыми учителями, интересные знакомства с единомышленниками и вдохновляющую атмосферу поиска новых истин. Как раз в тот период он познакомился с другой наследницей магистерского рода Аврелией Рикардис, которая спустя тридцать шесть лет примет титул Пророчицы Таинств и войдет вместе с ним и пятью другими жрецами в Черный Город. 
За оживленными беседами и мелкими научными экспериментами Аврелия поведала ему о своем опыте посещения церковных служб в храмах Семерых. Сетий слушал с вежливым интересом — его учили уважать богов, хотя его семья никогда не была особенно религиозна. Северина верила в правосудие, а отец не дожил до того, чтобы рассказать сыну о своих духовных убеждениях. Аврелия смеялась — она и сама не слишком серьезно относилась подобным учениям, в конце концов, кто и когда видел этих богов, кроме Верховных Жрецов — причем со Жрецов же собственных слов? Но то, что говорят служители веры, бывает как минимум интересно послушать.
Запомнив этот диалог, Сетий вскоре выделил время на визит любопытства в крупнейший храм Семерых в Минратосе — храм Бога Тишины Думата. К его удивлению и моментально разыгравшемуся скепсису, на пороге его сразу перехватила миссионерка веры, спрашивая с дружелюбной улыбкой о причинах его интереса. Миссионерка представилась Глорией Силентией — не настоящее имя, но религиозный титул, отражающий догматы учения последователей Бога Тишины. Сетий позволил увести себя в уединенную келью, предназначенную для персональных бесед с прихожанами, и к его собственному удивлению, через пару часов вышел из храма на редкость одухотворенным. Хоть он и отдавал себе отчет, что апологетам веры свойственно красиво расписывать то, что они проповедуют, но что-то в ее словах совершенно очаровало Сетия. На следующий день он снова пришел, уже на публичную службу, и после снова побеседовал с Глорией Силентией. И на другой день. И снова.
Он таскался за ней хвостом по каждому миссионерскому визиту, сидел на службе в первых рядах храмовых скамей и проносился глазами через несколько священных книг в день — настолько вдохновляла вера этой женщины в Вечного Бога-Дракона. Столица всегда была тесной, и вскоре в круге общения Верховной Судьи Амладарис поползли слухи о том, что наследника все чаще видят в компании жрицы Семерых. Северина молчала, гордо поднимая подбородок и поджимая губы в ответ на беззлобные шутки знакомых, и испепеляла взглядом сына каждый раз, когда они пересекались на одних и тех же мероприятиях.
Ее мечты о передаче кресла судьи сыну с треском разбились, когда он заявил о намерении поступить на новициат в Церковь Семерых.
– Новиций? – Северина устало терла виски, ее голос, как всегда, звучал металлически и глухо из-под маски. – Ты будешь послушником, Сетий? Сколько, пять, десять лет? А потом будешь получать от государства копейки, дуря людям головы проповедями? Скажи, ты рехнулся?
Сетий пожимал плечами. По его мнению, золотая отделка потолков и колонны из белого камня в храме Думата красноречиво намекала на то, что священнослужители получают порядком больше, чем несколько копеек.
Поступающих на новициат ждал плотный график обучения основам религиозных ритуалов, разбора писаний под руководством младших жрецов и уроков хорового пения. Сетий слышал, что в окружающих префектурах требуют полностью отказываться от привычного окружения и переезжать в монастыри для полного сосредоточения на новых обязанностях – но в огромном и полном жизни Минратосе делалось отступление от правил. Ему все еще приходилось пропадать в храме по десять-двенадцать часов, иногда даже не ночуя дома. Академический быт пришлось оставить, с сожалением разрывая образовавшиеся там связи, в особенности с Аврелией, открывшей ему новую веру – впрочем, до Сетия донеслись слухи, что она сама увлеклась путями Разикале, Богини-Дракона Тайн, и нашел это забавным совпадением.
Пути Думата интриговали и не были похожи ни на одно учение, которое он встречал. Здесь не было сверкающих обещаний о великом вознаграждении за службу, почестях в посмертном мире или мистических чудесах. Жрецы вообще чаще молчали, чем говорили, и Сетий учился читать ответы в едва заметном кивке головы, жесте или направлении чужого взгляда. Особенно импонировало ему непрямое послание «найди ответ сам». Он с удовольствием искал, перечитывая пыльные книги, и в большинстве случаев находил, и радость от этого была куда сильнее, чем от преподнесенного даром знания. Он продолжал разговаривать с Глорией Силентией, чья покровительственная поддержка помогала ему среди незнакомых, держащихся непривычно и отстраненно людей, и она с удовольствием наблюдала за его крепнущей верой.
– Мне нравится, что Его воля происходит не извне, а как бы изнутри нас. – Признался Сетий, чувствуя неловкость за внезапно проснувшееся косноязычие. Он все еще чувствовал себя неуверенно с религиозной терминологией. – Когда к высшей Силе нельзя воззвать по любому случаю, это закаляет душу. Заставляет искать Его знаки не вокруг, а внутри себя. Не прерывать Молчание лишенными сущности вопросами.
Глория Силентия мягко улыбнулась ему, как всегда улыбалась своей пастве, протянула руку и бережно провела пальцами по Кресту Семерых на его шее, тихо напомнив:
– Но Он учит, что самую прекрасную мелодию можно услышать только в тишине. Самый громкий крик всегда раздается после молчания. Когда Он действительно нужен нам, Он всегда приходит.
Сетий ощутил прилив вдохновения и восхищенно вздохнул. Тогда еще не знавший, что Он не придет.

Два года потребовалась ему, чтобы начать считать себя готовым к обряду инициации. Следуя основам учения, жрецы не предлагали новициям эту возможность – каждому из них следовало самостоятельно разорвать тишину, если они решались. Даже порядок ритуала следовало самостоятельно изучить и подготовиться – некоторые новички по неопытности роняли вопросы, и хотя никто их за это не наказывал, повисающее в ответ многозначительное молчание оказывало на бедолаг должный эффект. Сетий был готов — он подолгу медитировал в тишине, учился заглушать даже мысли и вступать в Тень чистым листом, почти невидимым для духов и других обитателей.
Старшим служителям очень понравилось вдумчивое молчание Сетия, когда они сообщили ему о впечатляющем успехе. Он ведь знал, что у него получится. Думат улыбается знающим себя.
Свою будущую жену он встретил недолгим после того, как принял титул младшего жреца. Мать, вероятно, давно отреклась от него, так как не обращалась с вариантами выгодных пассий — с женщиной по имени Колумбина Лорайнис он столкнулся случайно, бегая по делам Церкви в административных зданиях столицы. Он услышал спор какого-то клерка из Публиканиума с раздраженной альтус, и поспешил придти на помощь в борьбе с бюрократией, с лихвой отыгрываясь на клерке за месяцы строгого контроля над своей речью. Хохоча над сложными словесными пируэтами, которыми Сетий покрыл неприятеля, новая знакомая решила составить ему компанию в пути. Одного этого беглого разговора о их жизнях ему явно оказалось недостаточно, и он несколько раз выбирал вместо своих жреческих обязанностей возможность провести время с Колумбиной — чтобы вскоре понять, что любит.
Колумбина тоже полюбила его — поэтому оказалась с ним очень честна. На их первом свидании в городских садах Минратоса она открыла ему свою большую тайну. Тайну, о которой не знал никто, кроме ее дяди — тайну, являвшуюся причиной, почему богатый филантроп и почетный деятель столицы никому не предлагает руки своей племянницы и отказывает на все просьбы.
Колумбина была бесплодна.
Узнай об этом другие альтус — и ее будущее могло быть запятнано неприглядным фактом. Скрываясь, семья Лорайнис могла сохранять интригующую завесу неприступности до тех пор, пока Колумбина не возвысится в требовательном обществе самостоятельно. Она не могла продолжить род Амладарисов, она знала, насколько негативно отреагирует Судья Северина, когда неизбежно откроется правда, и она откровенно призналась в этом Сетию.
Ему было абсолютно без разницы. Он всегда был разочарованием матери, и не планировал переставать им быть в тот момент.
Колумбина засмеялась и обняла его, и Сетию показалось, что он понял счастье.
Так он не радовался, даже когда в семьсот семьдесят первом году увидел самого Думата в Тени. Исполинская фигура материализовалась перед ним, и он не видел ничего прекраснее и монументальнее до этого. Сетий почти не удивился. Он знал, что достоин внимания своего Бога. Думат улыбается знающим себя.
Бог и жрец многозначительно помолчали.
– Я ждал Тебя. – Сетий решился первым разорвать Тишину, глядя Думату в яркие змеиные глаза. – Какова Твоя воля, Великий?
Ответ Бога Тишины заставил его нервно посмеиваться всю следующую ночь, до боли сжимая и разжимая кулаки.
– А ты как думаешь, Сетий?

[774-787 ТЕ] Гражданская война в Империи.

Сын Судьи Амладарис неожиданно для всех объявил себя пророком Думата. Старый Верховный Жрец подтвердил перед всей Церковью, что Бог Тишины в последний раз явился ему, чтобы сообщить о избрании нового проводника своей Воли. Церемония передачи титула казалась принадлежащей к иной реальности — человек, с которым раньше у Сетия не было привилегии даже говорить, приложил руку к груди в уважительном жесте и передал ему свои полномочия, напоследок одарив взглядом, в котором новому Верховному Жрецу померещилось сочувствие.
Сетия ничего не обеспокоило. Ему было всего двадцать восемь лет, и обретенная цель в жизни кружила голову. Общественный резонанс вызвал не только его возраст, но и принадлежность к роду с определенной репутацией – архонт Дедекорий, занявший трон после смерти отца всего за год до этого, питал откровенную неприязнь к Верховной Судье Амладарис и ее верности принципам старой власти, а заодно и ко всем ее родственникам. Сетий отвечал архонту взаимностью, впервые объединенный с матерью во мнениях – этот щенок Дедекорий был даже младше него и никогда не смог бы управлять государством так же, как старый архонт, которого искренне оплакивала вся Империя.
К сожалению, не прошло и нескольких лет, как мысли Сетия приобрели наглядное подтверждение. Новый правитель был жаден до власти, упрям и неоправданно груб с наместниками в подконтрольных префектурах. Он буквально разорял окраины страны экономическими реформами, направленными на обогащение Минратоса, подавлял местные культуры и будто бы не понимал, что присоединенные лишь в прошлом веке территории еще не срослись с государством настолько, чтобы принимать свои лишения как часть «общего блага».
На юге вспыхнули восстания. Коренные народы изгоняли приехавших из перенаселенного центра поселенцев, поднимали старые флаги и чествовали свое право на независимость.
И у Дедекория возник план. Ему никогда не нравилось, сколько бюджетных денег приходится тратить на этих требовательных жрецов, а Церковь под главенством Сетия Амладариса и вовсе вызывала у него нервный тик.
Согласно новой реформе, священнослужители, как и все остальные, имели определенные обязательства перед государством. Это был период набора солдат в Легион Минратоса, которому полагалось двинуться на юг и подавить бунт префектур. Вся столица была вздыблена от новостей и приведена в напряжение, стражи на улицах стояло больше, чем во времена доимперского Великого Волнения, и недовольство верующих утонуло в потоке других перепитий. Для Сетия у архонта была уготована особая роль.
– Ты отправишься вместе с армией на юг в роли капеллана. – Дедекорий смотрел на него исподлобья, ожидая возражений.
– Капеллана? С каких пор это вообще существует? – Сетий не скрывал своего негодования. Он не практиковал толком боевую магию еще с времен Академии, и сама мысль оправить его на войну казалась ему дикой, даже родившаяся в голове архонта. – Я не могу оставить паству, Дедекорий. У меня есть обязательства в Синоде. Ты планируешь оставить Церковь без Верховного?
– С тех пор, как я учредил эту должность, – архонт надменно махнул рукой. – Никто не говорил, что ты будешь сражаться. Ты разве не хочешь служить своему народу, Сетий? Солдатам нужны твои духовные наставления.
Его взгляд говорил «делай что угодно, только убирайся из столицы».
Скрепя сердце и стиснув зубы, Сетий собрал вещи, раздал жрецам указания и задачи на время своего отсутствия, и подготовился к прощаниям. Как он не хотел их всех оставлять по велению человека, которого ненавидел. Молодая жена, проведенного с которой времени ему совершенно не хватило, сдержанно-взволнованная решением архонта мать и жрица Разикале Аврелия, единственная, которой он мог доверять во всем Синоде. Накануне он уединился в своем кабинете на верхних этажах храма Думата и просил совета, как ему поступить.
Это был редкий раз, когда Бог казался разгневанным.
– Ты еще и сомневаешься, Сетий? – Его обдало обжигающим, будто настоящим драконьем дыханием. – Жалкий правитель посылает тебя сделать то, что сам не в состоянии, и ты не воспользуешься такой возможностью, чтобы укрепить Мое влияние?
– Он пытается уменьшить Твое влияние таким ходом, Великий. – Сетий не дрогнул, стоя с прямой спиной между обволакивающими фигуру потоками дыма. Он не боялся Думата. Его Бог не уважал страх. – Столица останется без моих проповедей, пока я буду благословлять Легион на убийство своих же соотечественников. Ты бы хотел этого?
– Я хочу, чтобы ты нес Мою волю через свою, Сетий, – зарокотал Бог Тишины. – Сейчас ты находишься в ситуации, когда Твоя воля ограничена притязаниями недостойных. Вдали от архонта ты получишь неограниченную власть. Которую используешь во имя Мое.
Верховный Жрец задумчиво свел брови.
– Помни, мы — истинные правители Тевинтера. Иди же, пророк Тишины, и порази меня могуществом своей Воли.
Сетий отправился с Легионом на юг. Офицеры смотрели на него сначала с подозрением, а потом с дружелюбным интересом — им было непривычно иметь в своих рядах магистра и мага крови в роли целителя и наставника. На пути к бунтующим префектурам, который пока что казался легкой прогулкой, он даже умудрился немного распространить учение Думата в Легионе.
Потом они столкнулись с силами юга, и голос Думата громче, чем когда либо, хвалил Сетия за каждую победу в его имя. Сначала это были исцеленные союзники. Защищенные от вражеского огня солдаты. Потом убитые в бою враги. Убитые колонны врагов. Сожженные деревни. Опустошенные города. Горящий в руке Крест Семерых. Кресты над трупами.
Сетию понравилось. Ему нравилось тринадцать лет.
Он вернулся с гражданской войны победителем, ведя за собой верный только ему Легион, давно сместив старых офицеров. Отправленный на нее священником-капелланом, а вернувшийся фактическим военачальником. Казалось, даже Дедекорий был в ужасе от того, что сотворил. От сопротивления юга не осталось и следа. Оно было смято, раздавлено, вырвано с корнем, и остатки представляли собой жалкое зрелище, которое больше не осмелится даже пошевелиться в ближайшее время. На пути Верховного Жреца домой Думат удовлетворенно замолчал. А Сетий понял, что натворил. Но что-то исправлять было уже поздно.
Колумбина и Северина Амладарис, в прошлом принципиально друг с другом не говорившие, постепенно стали друзьями на почве общей тоски по мужу и сыну. За те годы, которые казались ему пролетевшими незаметно, они разделили много переживаний и за многое извинились друг перед другом. Когда они услышали о триумфальном возвращении Легиона в столицу, конечно, они вместе отправились его встречать.
Они почти одновременно увидели Сетия в первой же колонне. Пронизывающий взгляд стальных глаз Амладариса тоже метался по толпе, мгновенно засветившись радостью, когда он увидел среди чествующих Легион горожан Колумбину. Под изумленные восклицания окружающих он пружинисто соскочил с лошади, сбивая ровное шествие колонны, и кинулся навстречу жене, которая уже нетерпеливо расталкивала стоящих на пути. Колумбина была бесконечна рада его возвращению. Толпа издала мелодраматический «ах», когда она бросилась Сетию на шею и он заключил ее в объятия, игнорируя весь остальной мир.
Северина Амладарис неподвижно стояла поодаль, наблюдая за этим. У нее перед глазами стоял один образ — тринадцать лет назад махнувшего рукой на прощание сына, широко улыбающегося ей, будто забыв все разногласия. Он сказал, что прославит Семерых и их семью на весь Тевинтер. Светясь наивной надеждой, Сетий обещал, что мать будет гордиться им.
Вернувшийся с войны человек больше не имел с этим образом ничего общего. Испещренное кривыми шрамами, огрубевшее лицо под золотым лавровым венком триумфатора не имело ничего общего с лицом ее сына.
Из глаз Верховной Судьи не пролилось ни одной слезы, но губы предательски подрагивали.

[787-797 ТЕ] Накал.

Вернувшись в Минратос, Сетий незамедлительно начал возвращать роду Амладарисов недостающий авторитет. Он с сожалением увидел, что Северина уже почти потеряла свою должность и присущее уважение — она была уже пожилой женщиной, прежняя строгость и несгибаемый стержень немного потерлись под весом лет, и она все чаще страдала от скрытых козней более молодых и амбициозных магистров. Она слишком рано постарела. Сетий чувствовал вину за это, вспоминая свое молодое упрямство, и всеми средствами старался помочь. Прибегал к таким методам, для которых у матери уже не хватало сил. С помощью связей и своей пугающей репутации терроризировал всех, кто решится косо посмотреть на великую Судью Тевинтера. 
Дедекорий больше не решался указывать Верховному Жрецу на его место и даже побаивался отдавать прямые приказы. Но ненависть и недоверие достигли своего максимума, до степени, когда архонт специально издавал указы, противоположные услышанной от кого-то позиции Сетия – лишь бы не дать жрецу больше влияния в обществе. Не описать культурными словами, как Сетия это раздражало. Тевинтер страдал из-за упрямства капризного щенка на троне архонта, которому он бы с удовольствием открутил голову, если бы не берег покой своей страны.
У Дедекория все еще хватало наглости отрывать его от религиозных обязанностей политическими заданиями — холодная война против юга продолжалась, хоть, по мнению Сетия, не была необходима. Теперь он уже без всяких эмоций делал, что должен, чтобы скорее вернуться на свою настоящую войну — с падающей поддержкой веры, о кой печально свидетельствовали пустеющие скамьи в храме Думата. Он не хотел думать, что это как-то связано с ним, как личностью — все его действия получили благословение Высшего, и он все еще оставался пророком Его воли. Только это должно иметь значение для прихожан.
Амладариса боялись, уважали, ненавидели, и выражали это различными, даже креативными способами. Однажды при посещении музея он наткнулся на занятную картину авторства известного художника того периода. Картина изображала его, Сетия, сидящего в позе архонта на троне — только трон представлял собой художественную конструкцию из изломанных, окровавленных мертвых тел, от которых тянулся шлейф черной сажи. Сетий с позиции ценителя искусства загляделся на композицию.
– Хотите, я найду этого маляра и надеру ему задницу? – веселым тоном предложила Марсия, его преторианка, задиристо поигрывая рукоятью парадного копья. Она была великолепной телохранительницей – верной и внимательной, как относительно передвижений вокруг, так и настроения хозяина. Сетий лично выбрал ее из числа рабов на этот пост, и на его земле у нее были все права, которые предоставляются свободным тевинтерцам по умолчанию. Коротко стриженная смуглая эльфийка, облаченная в доспехи легионера, держащая спину прямо и бесстрашно смотрящая альтус в глаза – она была живым воплощением вызова Сетия всему обществу Минратоса. И пусть бы кто-то попробовал назвать при нем Марсию «раттус». Первый бы почистил носом землю по приказу ее господина.
– Не стоит. – Сетий миролюбиво повел плечами, забавляясь от этого проявления рвения. – К тому же, я бы не сказал, что художник где-то промазал.
Марсия одарила его недоверчиво-удивленным взглядом, пытаясь понять, шутит он или нет, тут же собралась и немного нервно рассмеялась, почесывая себя в затылке.
– Бросьте, мастер. Вы же добряк.
Он задумчиво улыбнулся.

[797-800 ТЕ] Кризис и подготовка к ритуалу.

За три года до события, давшего начало Первому Мору, семеро жрецов Синода собрались для обсуждения услышанной почти в одно время воли Семерых Богов.
Великие признавали, как и жрецы, что ситуация в Тевинтере ухудшается без перспектив на исправление. Они предложили выход. Те из магистров, кто в Академии уделял внимание наукам о Тени, включая самого Сетия, заулыбались в предвкушении, услышав название «Золотой Город».
Обещание нового шанса. Сосредоточение постоянного в центре эфемерного.
Сетий с примечательным рвением возглавил работу подготовки, впрочем, со временем его энтузиазм оказался безжалостно погашен все новыми и новыми цифрами. Для проведения ритуала требовались огромные средства. И сотни рабов с их жертвенной кровью. Он взял на себя все обязанности по тайному поиску и сбору живого ресурса, купаясь в чувстве мнимой самоотверженности. Он был готов убить всех трехсот персонально. Шестеро остальных не заслужили носить такой груз, в отличие от него, кто один раз уже утопил Империю в крови, и чьи руки не станут чище.
Для него пришло время идти на жертвы во имя достижения цели.

Северина несколько лет назад навсегда легла на кровать лечебницы, сраженная болезнью. Лекари говорили, что в ней просто увядает жизнь — это возраст, только из всего. Сетий не принял тогда подобный приговор. И мать — та, от которой он унаследовал свое упрямство, изъявила желание поддерживать в себе жизнь путем магии крови.
Для подобной поддержки требовалась круглосуточная изнурительная работа опытных лекарей-магов, и она обходилось недешево. Впрочем, Сетий принес с войны столько кровавого золота, что мог позволить себе платить за жизнь Северины. До последнего времени.
Когда он обсуждал с Колумбиной вероятность прекратить поддержку работы лекарей, она смотрела на него с ужасом.
– Сетий, – она изумленно хмурилась, заглядывая ему в глаза. – Она же твоя мать.
– Ну ты-то что погрустнела, – он попробовал отшутиться, поглаживая ее по щеке. – Тебе она вообще никогда не нравилась.
Колумбина посмотрела на него с каким-то странным выражением, и Сетий понял, что пошутил неудачно.
Когда он подходил к кровати Северины, заранее подготовившись к тяжелому разговору, мать вдруг удивила его, жестом руки повелев лекарям уходить.
Он опешил, моментально забыв о своем намерении сообщить смертный приговор.
– Мама, постой, я не… – Сетий пытался оправдаться, видя, что мать уже поняла, зачем он пришел.
– Вон, пошли вон. – Северина дрожащим, но все еще уверенным голосом отогнала замешкавшихся лекарей, и улыбнулась, когда их оставили вдвоем.
– Все хорошо, Сетий. Я хочу уйти на покой.
Он молча сел на край ее постели, не находя, что сказать.
Эти голодные звери довели ее до преждевременной старости, но он отомстил им. Каким ироничным теперь казалось то, что ее мечта определенным образом исполнилась — имя Амладарисов произносили со страхом и трепетом во всех уголках Империи. Он не хотел, чтобы вышло так. Каким угодно способом, но только не этим. Верховный Жрец Амладарис сидел на смертном одре своей матери, и ее образ застилали видения вырезанных на войне поголовно семей «еретиков».
Северина, наблюдая мутнеющим с каждой секундой взглядом, положила истощенную, похожую на мумифицированную руку ему на запястье.
– Я горжусь тобой, Сетий.

Он проклинал огромный особняк, который они приобрели на заработанные войной деньги. В нем Колумбина могла днями не попадаться ему на глаза, скрываясь в дальних крылах. Поднимаясь по лестнице на часть этажа, которую она сделала своим местом отдыха от него, он не мог избавиться от неприятного ощущения, что идет в другой дом навещать свою живущую отдельно жену.
Колумбина стояла на пороге комнаты и смотрела на него, отстраненно скрестив руки на груди. Перегораживая собой дверной проем, будто не хотела дать Сетию зайти в помещение — в его собственном здании. Он сделал усилие над собой и укротил раздражение, чтобы не испортить то, зачем поднялся к ней — просить жену о честном и мирном разговоре, потому что они не чужие люди и нет смысла дальше играть в прятки.
Она не хотела идти ему навстречу. Сетия пустили через порог, но Колумбина продолжила вести себя так, словно находится в вынужденном положении — она села на единственное кресло, рядом с которым ему было негде опуститься, и смотрела утомленными, безразличными глазами. Стоя рядом, Сетий отчаянно жестикулировал, объяснялся, невольно повышал голос — разумеется, теряя терпение от отсутствия какого-либо эмоционального отзыва со стороны женщины, перед которой он выворачивал душу. Он не понимал, в чем он виноват. Все, что он сделал — он делал ради них двоих.
– Колумбина, – Сетий упал на одно колено, чтобы их глаза оказались на одном уровне, взял ее за руку и чуть сжал, – я ведь тот же самый. Я тот, кого ты полюбила тридцать лет назад, и я люблю тебя не меньше с того дня. Никакие события не изменили того, кем я являюсь, как человек. Колумбина…
– Нет, – она грустно улыбнулась, глядя на обхватывающие ее ладонь пальцы, но не убирая руку. – Ты изменился, Сетий. Это не ты.
– Кто я? Что во мне не то? Скажи мне, и я прислушаюсь. Что тебе не нравится — мы все можем изменить.
Он смотрел на нее с отчаянным, ожидающим выражением, как будто и в самом деле надеялся услышать перечисление неугодных качеств. Жена молчала, все еще с улыбкой наблюдая за их соединенными руками, и ее молчание, отказ даже обращать на него взгляд — окончательно вывело Сетия из себя. Он бросил чужую ладонь, стиснул собственный кулак и рявкнул над ее головой:
– Кто я, Колумбина?!
Она наконец подняла лицо, и в ее глазах застыла такая смиренная усталость, что он тут же пожалел о своей несдержанности. Она медленно поднялась с кресла, встала напротив и коснулась густых черных волос Сетия, с которыми когда-то так любила играть. Проводя пальцами по пряди, Колумбина внимательно, ласково смотрела на него в ответ все с той же грустной улыбкой, будто собирается пообещать ему, что все будет в порядке. Ровные мягкие губы приоткрылись.
– Монстр.

Отредактировано Корифей (2018-07-08 19:33:55)

+3

2

2. Расширенная информация

2.3. Биография [II]:

[800 ТЕ] Катаклизм.

Молчавший долгие годы, обходивший его своим вниманием в час, когда Сетий больше всего заслужил совет, в восьмисотом году с основания Империи Думат говорил с ним больше, чем за всю жизнь до этого. Бог Тишины являлся во снах едва ли не каждую ночь, повторяя основы учения и напоминая, что жрец сделал во имя своей веры.
– Ты спасешь Тевинтер. – Над горящим глазом мигнуло третье веко.
– Я знаю. – Сетий смотрел в другую сторону, напряженно вглядываясь в Тень.
– Ты знаешь, что следует сделать.
– Я знаю. – Он сжал зубы.
– Ты войдешь в Золотой Город во плоти, и Великие Боги встретят тебя, как равного. Ты был лучшим из моих жрецов. Твое имя восславят в веках, Сетий. То, что ты сделал для Тевинтера…
– Господи. – Сетий осмелился прервать его, разворачиваясь и смотря в зрачки. – Я сделал ужасные вещи в Твое имя. Я годами мучился от сомнений, было ли хоть что-то из этого необходимым. Я ждал знака, слова. Я верил, что Ты испытываешь меня, и ждал момента, когда Ты снова заговоришь со мной, как награды. И знаешь, что?..
Думат мигнул, ожидая. Сетий снова отвернулся в Тень, улыбнулся и глубоко вдохнул завесный воздух.
– Заткнулся бы Ты.
Завтра Звездный Синод проведет ритуал и откроет путь в Золотой Город.

На исходе дня семеро их заняли свои позиции по кругу на расчерченной жертвенной кровью схеме, в центре заброшенного храма. Сетий обводил глазами стоящих рядом — коллег? соперников? - и размышлял о том, что каждый из них надеется обрести. Каждый из них был талантливым магистром или магистрессой, и, разумеется, они были жрецами, преданно служащими своим Богам, и заслужившими Их внимание. Этим людям было, что терять, но общая идея горела ярче личных переживаний перед лицом глобального кризиса. И каждый был готов исполнить свою часть до конца — в качестве жеста отречения от прошлой жизни и от страха последствий они взяли себе по титулу. Кто — опираясь на специфику своей роли, кто — просто из прихоти. Архитектор, Караульный, Пророчица, Оценщица, Кузнец, Безумец.
Корифей.
Он с сожалением посматривал на Аврелию, Пророчицу Тайн, которая стоическими усилиями сдерживала нервную дрожь. Сетий знал, что она оставляет позади престарелую мать и маленькую сестру.
Если кто-то из них и заслужил принять на себя удар, то это он. Он не смог уберечь свою семью, но может хотя бы частично искупить ошибки.
– Сетий… - Аврелия замечает его взгляд и слабо улыбается. – Все или ничего.
– Верно, - он отвечает такой же неуверенной улыбкой, и не забывает мягко поправить. – И «Корифей». Меня зовут Корифей.
Она кивнула. Семеро жрецов подождали, пока вязь самой сущности Тени, тянущаяся по всей длине многометровых стен, завершит свое сплетение, и Корифей скомандовал о начале ритуала. С пола воспарила плита, открывая каменный бассейн с кровью трех сотен рабов.
И стал свет. Но он принадлежал не Городу.

Нечеловеческий крик — первое, что он услышал, как только сияние заклинания начало рассеиваться. Потом и ему самому захотелось кричать. Что-то в этом месте резало органы чувств, стремилось пробраться под кожу, заволакивало черной пеленой глаза. Это что-то терзало остальных жрецов, меняющихся до неузнаваемости с пугающей скоростью. Он с потрясением смотрел, как интеллигентный ученый Архитектор перекашивается от боли, пытаясь отодрать когтями вплавленную в его лицо часть головного убора. Корифей коснулся рукой своего виска — и понял, что его ритуальная маска тоже раскрошилась и глубоко врезалась под кожу. Начиная паниковать, он ухватился за осколок в глазнице, вдруг осознавая, почему правый глаз видит так плохо.
– Не дергай, идиот. Ты не знаешь, что это. – Его хлопнули по плечу ледяной ладонью, и Корифей с облегчением обернулся на звук голоса Пророчицы, чьи знакомые черты легко угадывались даже после жуткой метаморфозы. Они несколько секунд изучали, что сталось друг с другом, а потом она напряженно уперлась взглядом ему в лицо.
– Что пошло не так?
– …Это не Золотой Город. – Корифей, признаться, не особенно нашелся, что ответить.
Ничего не могло пойти не так. Он рассчитал все с точностью до сотых.
– Я вижу! – Пророчица иронично хмыкнула, махая удлинившейся когтистой рукой на пространство. – Он черный! И что-то в нем сделало твою рожу еще страшнее, чем раньше!
Ее способность вдруг набираться всей невозмутимостью и ехидностью этого мира в самых экстремальных ситуациях всегда заряжала свежими силами. Корифей выдавил оскал, заставляя себя забыть о жуткой боли в костях и под кожей, вгляделся в мрачную, покрытую клубящимся дымом архитектуру, и, не найдя никаких признаков божественного присутствия, запрокинул голову и рявкнул что есть силы новым рычащим голосом:
– Дума-а-ат!
Зов эхом прокатился под сводами проклятого города.
– Они все нас оставили, – безжизненно заключила Пророчица за его спиной. Корифей в ярости схватился за жгущий лицо осколок и все-таки выдернул раздражающую занозу из глаза, взревев от режущей боли и сплюнув на пол кровь. Кто-то из магистров захрипел в агонии неподалеку.
А потом мироздание треснуло.
Подобно брошенному на пол хрустальному шару, наполненному водой, Черный Город раскололся линиями Разрывов и начал источать свое ядовитое содержимое в реальный мир. Скверна, клубясь, стекала по полу ко рваным ранам в ткани Завесы и просачивалась куда-то сквозь них.
– Сетий, - от потрясения Пророчица назвала его старым именем, неподвижно глядя на один из Разрывов. Корифей медленно обернулся, уже теряя какой-либо интерес в том, что произойдет.
Оно выливается в Тевинтер. – На ее ставшем монстроподобном лице застыла абсолютно человеческая эмоция отчаяния.  – Оно выливается к нам.
Глаза Корифея загорелись ужасом, и он рванулся к тому же Разрыву, готовый хоть загородить его собственным телом, если бы это сработало — но не успел ничего предпринять. Трещины в Завесе вспыхнули ярким светом, притягивая к себе все формы — камни, осколки и самих жрецов. Их растащило по разным Разрывам, и последнее, что увидел Корифей перед тем, как провалиться в темноту — мутный силуэт Трона Богов в самом сердце Черного Города.
Он был пуст.

[800-1006 ТЕ] Последствия неудачного вторжения. Двести лет Первого Мора.

Разрыв выбросил его в переходы между тейгами гномов, уже зараженными стремительно распространяющейся скверной. Царапая когтями черный камень, Корифей поднял себя с пола и огляделся, знакомясь со своей новой жизнью.
Других жрецов поблизости не оказалось. Он прокладывал путь в тоннелях, ориентируясь на обрывки знаний о гномьем строительстве, и вскоре сумел выйти к высеченному в камне огромному алькову, где обретались признаки цивилизации. Там Корифей впервые встретился с другими порождениями тьмы, первыми зараженными гномами. Они спешили мимо, едва замечая его, будто кого-то ищут или преследуют. Тот, из которого удалось вытянуть пару слов, будто имел поврежденный рассудок и был одержим навязчивой идеей.
Порождение рассказало ему, что они слышат Песнь и ищут по ней своего бога. Корифей усмехнулся и пожелал им с этим удачи, уходя своей дорогой.
Он нашел себе временное пристанище в заброшенном тейге, покинутом зараженными обитателями. Первым делом Корифей изучил произошедшие с ним изменения — и был приятно удивлен, обнаружив, что не чувствует боли от увечий. Прорехи и трещины на коже быстро затянулись, схватившись с любой родной тканью поблизости. Результат регенерации являл собой странный сплав брони с телом, но то, как это выглядит, Корифея мало заботило. Он нашел в руинах зеркало и оценил новое отражение. Что же, Пророчица не соврала — рожа действительно стала немного страшнее, чем раньше.
В последовавшие дни он открыл еще много интересного, но в отсутствии занятий оказался захвачен плохими эмоциями. Томящая неосведомленность о судьбе Тевинтера, горечь от предательства Семерых Богов, и, конечно же, злость.
Корифей злился на себя. Злился на свою пустую веру, на свои полжизни, проведенные в молитвах лжи. На ошибку, которой не спас, а уничтожил свою родину. Но больше всего он злился на Бога.
Который обещал всегда приходить в нужный час. Но он не пришел.
Корифей продал драконоподобному ублюдку душу и сердце.
А он не пришел.
Чего Корифей не знал — так это того, что бушующий на поверхности Архидемон и был его павшим Богом. И в тот самый момент платил агонией увядающей божественности за обманутые ожидания своего жреца. Пожираемое скверной высшее создание, вероятно, было самым печальным зрелищем в мире. Но неизвестно, какие эмоции принесло бы Корифею знание, что через двести лет Бог умрет, а он сам будет жить вечно.
Годы на Глубинных Тропах потянулись однообразно. Он создал для себя неторопливый цикл выживания и познания, не видя смены дня и ночи и не пытаясь считать дни. Он ворошил обширные библиотеки некогда процветавших тейгов, собирал и анализировал никому не нужные артефакты, нерегулярно подтачивал магические умения, дремал где придется и раздумывал о том, стоит ли выходить на поверхность. Умом понимал, что вечно прятаться не выйдет, но он не хотел видеть, что сделал Мор с Тевинтером. Надеялся хоть немного отложить безжалостный момент истины.
Изучать порождений тьмы оказалось интересно. Сначала с осторожностью, наблюдая издалека, как отряды ровно ходят под неусыпным контролем этого их Архидемона. Затем — с помощью магии крови проникая в мысли и запоминая ноты, на которых звучит Зов. Почему-то Корифею казалось, что Архидемон чувствует шпиона. По крайней мере, порождения тьмы реагировали все более агрессивно на попытки пролезть в их сознание. Но и он не стоял на месте — запоминая все новые хитрости, Корифей постепенно научился отлично имитировать Зов, заставляя поддающихся порождений собираться вокруг него в ожидании команд. Спустя некоторое время они перестали разбегаться и начали казаться какими-то потерянными. Корифей понял, что Архидемон погиб.
Тогда он решил, что пришло время выйти наверх. Он давно еще изучил передвижения орды и знал, что прямо над ним находится какая-то часть Вольной Марки, сдавшаяся под натиском и превратившаяся в плацдарм. С начала Первого Мора прошло уже больше двухсот лет, и Корифей не был уверен, что от привычного мира вообще что-то осталось. Мысль не слишком страшила — у него не было выбора, кроме как привыкнуть за проведенные под землей годы к одиночеству.
Но он оказался не готов к тому, что увидел. Мир не рухнул. Мир боролся с остатками орды, истекал кровью и ослеплял знакомыми образами, с легкостью заново пробудившими в Корифее давно подавленные чувства. Он пожалел о том, что не вышел раньше — хоть возможности его были ограничены, а внешний вид не позволял показываться на глаза силам сопротивления, он скрытно помогал оттеснять орду в Глубинные Тропы, используя имитированный Зов. Подсылал послушные ему небольшие отряды порождений тьмы сражаться с их же братьями, удивляя таким явлением часто попадающиеся ему группы людей, эльфов и гномов в синей форме с изображением грифона.
Вопреки всему, в последний раз попробовал снова воззвать к Думату. По вечерам, не обращая внимание на пульсирующие от голосов скверны виски, Корифей повторял заученные в церкви хвалы Вечному Богу-Дракону, даже не ожидая услышать объяснение или оправдание тому, что случилось, а хоть что-то.
Что-нибудь.
Думат молчал, и Корифей все более механически повторял свои ритуалы, перебирая их, как ключи к сменившемуся замку. С упорством сумасшедшего воспроизводя старую, как мир, ошибку — делать одно и то же, безосновательно надеясь, что результат изменится.
Стравливая свой отряд порождений тьмы с другим, не попадающим под его контроль, глядя на то, как несчастные лишенные воли существа вгрызаются друг в друга, он вслушивается в тишину и убеждает себя, что ощущает момент. Он показывает Думату, что за хаос принесла на землю ошибка Семерых, в Церкви учили, что боги не ошибаются.
Тишина затягивается.
И тогда Корифей срывается — из-за маски обманутого драконопоклонника вырывается на свободу обычный человек, и он орет в небо, вскинув крепко сжатый кулак:
– Да где ты, сукин сын?!
После этого он бросил попытки.

[1006-2032 ТЕ] Плен в Виммаркских Горах.

Он попался глупо. Очень, очень глупо.
В защиту Корифея можно сказать, что он даже не догадывался, зачем нужен Серым Стражам. Он знал не больше их, и видел абсолютно то же самое — потерявшую направляющую силу орду. Но по неизбежности попавшись на глаза пару раз, он привлек внимание тех, с кем лучше было бы не связываться.
Страж, представившийся Фарелем, осмелился приблизиться к нему, не обнажая оружия, и спросил, что Корифей такое. Не заподозрив подвоха, истосковавшийся по общению Корифей в красках расписал стражу, что он такое, выложил свое мнение о Море и опрометчиво упомянул Думата, как сыгравшего роль в потенциальном конце света. Фарель сказал, что у них есть останки этого Думата. Казалось, страж не был готов к возражению, что Архидемон и Думат — абсолютно разные сущности. Нет, сказал Фарель. Тевинтерский Бог восстал оскверненным от сна и вверг мир в хаос.
Корифей не поверил в его слова, конечно. Но ему стало любопытно посмотреть на останки поверженного Архидемона, возможно, даже изучить их, чтобы лучше понять природу Мора.
Ловушка захлопнулась каменными дверями темницы в Виммаркских Горах — он понял, что останки были лишь приманкой, когда ему в спину ткнули концом посоха. И велели не двигаться, пока маги Ордена накладывают удерживающее заклинание. Не собираясь терпеть подлость в свой адрес, Корифей, разумеется, попытался отбиться, но Стражи были к этому готовы — в коридорах темницы ждала громадная засада, которая коллективными усилиями лишила его способности сопротивляться. Очнулся он уже в специально подготовленной для него камере, помимо физических средств удерживаемый мощными печатями.
Поначалу плен казался унизительным. Не из-за того, как с ним обращались — Корифей побывал в ситуациях и хуже на гражданской войне, уж получал по морде и становился жертвой пыток ни один раз. Нет, оскорбляло то, что его считают неразумной тварью — сродни тем, которыми он сам командовал совсем недавно.
– Как ты ими управляешь? Отвечай, чудовище! – допрашивающая страж грозно махала кулаком перед его лицом, пробивая на хриплый смех.
Считающие свою цель очень важной, они вызывали у Корифея снисходительное презрение. Какое рвение они проявляли в истязании единственного порождения тьмы, которое даже не было настроено к ним агрессивно — столько бы проявлять в сражении с другими, до сих пор разоряющими земли Тедаса. Он не собирался давать им поблажки ввиду невежества. Не когда его лупили заклинаниями, чтобы вызнать истину.
– Я задала вопрос! Откуда ты пришел? Ты подчинялся Архидемону?
– На самом деле, Архидемон подчинялся мне. Он вам не говорил? - Корифей раскашлялся от удара огненным шаром в частично прикрытый броней живот. С мрачным удовлетворением посмотрел, как ожоги светлеют за секунды.
– Урод. Кто создал скверну? Какое отношение к ней имеет твой Думат? За что на нас послали Мор?
На секунду Корифею стало жутко за себя обидно. Вот ирония — его бьют потому, что он не знает то, что сам вовсе не прочь бы был узнать. Впрочем, мгновенная слабость быстро отошла, уступив место злорадному торжеству.
Они не могли ничего с ним сделать. А Корифею было уже все равно, где болтаться — на Глубинных Тропах или на цепях в темнице. Пускай терзают, пока не надоест. Где-то в глубине души он даже допускал, что заслужил.
Серые Стражи оказались упорной братией. Из его пленения пытались извлечь все — и информацию, которую он отказывался предоставлять, и кровь, в которой из полезного и занимательного была только высочайшая концентрация скверны, и моральное удовлетворение — многих очень тянуло отыграться на порождении тьмы после кошмаров Мора. Корифей, со своей стороны, тоже старался не терять время зря, изучая конструкции своей камеры, упражняясь в остроумии и развивая навык самолечения без использования рук. 
Все их лица сливались для него в одно размытое, хоть стражи считали себя ужасно важными. Так было до тех пор, пока в Виммарк не перевели из Андерфелса молодую специалистку, известную умением вытянуть из цели информацию без использования насилия. Очевидно, в Вейсхаупте устали от отсутствия результатов и решили попробовать новомодные методы. Корифею было немного жаль ее — едва ли девушка, назвавшаяся именем Марджорин, осознавала, что ее считают расходной единицей, которую можно пустить в клетку к зверю ради эксперимента.
Но с тех пор его однообразные дни в темнице перестали быть такими невыносимыми. Они с Марджорин разговаривали часами, он — не смущаясь своей скованного положения, она — привыкая спокойно смотреть ему в лицо. Корифей рассказывал ей об организациях порядка своей страны, о методах обучения солдат в наемных армиях, о результатах проведенных им в молодости магических экспериментов — обо всем, что могло заинтересовать молодого Стража. Другие знали, что Марджорин не специализируется на физическим допросе, поэтому спокойно относились к отсутствию звуков избиений с той стороны двери — но и защитный непроходимый барьер не снимали перед ее визитом за ненадобностью. Он объяснил Марджорин, как это сделать, и вскоре она стала пользоваться полученным знанием, чтобы подсесть ближе и создать видимость более человеческой беседы.
Однажды она подошла к нему и с интересом коснулась пальцами обнаженного участка тела рядом с плечевым перехватом вросшей в тело брони. Обычное, не злое прикосновение ощущалось на истощенной постоянной регенерацией коже, как касание шелка или пера, и Корифею пришлось найти в себе силы, чтобы усмехнуться и сострить.
– Меня ждет скорое освобождение по причине заключения брачного союза?
– Заткнись, – Марджорин хохотнула, маскируя очевидную неловкость фамильярностью в сторону формального врага.
Ее любопытство и природная доброта привели к тому, что через несколько дней, в конце одного особенно доверительного веселого разговора, в процессе которого она щупала и дергала его броню, проверяя прилегание — Марджорин приподнялась на цыпочках и заглянула ему в глаза, спросив:
– А где еще у тебя свободно?
Корифей несколько секунд смотрел в ответ, а затем указал взглядом на собранную складками ткань, держащуюся на одних бедренных пластинах брони.
– Там.

Через полчаса в камеру вошел часовой, встревоженный отсутствием каких-либо разборчивых звуков. И демон возьми, Корифей впервые с первого дня заточения широко, довольно улыбался во все зубы под возмущенные вопли, глядя на шквал эмоций на лице стражника и любуясь на играющую на влажных губах Марджорин легкую пошлую усмешку.

За невинную шалость, как часто бывает, пришлось заплатить несоразмерную цену. Вслед за надеждой, что ее сохранят на позиции и будут наказывать только мелочными сплетнями за спиной, следовало более рациональное предположение, что ее переведут на другую стратегическую точку. Когда она не пришла на следующий день, Корифей уже успел примириться с мыслью, что дни его заключения теперь снова станут одинаковыми и бессмысленными без Марджорин.
Он недооценивал презрение этих людей ко всему, что с ним связано.
Еще через день дверь открылась, и через порог бросили ее. Молча, как письмо на крыльцо. Не насмехались, не ликовали — Корифей в тишине смотрел на синее от ударов женское тело, едва узнаваемые черты под налипшими на лицо волосами и вырезанное на спине ножом послание «СМЕРТЬ ПРЕДАТЕЛЯМ».
Тело не убрали. Следующие допрашивающие бесстрастно отводили взгляд и морщили нос, стараясь не обращать внимание на запах. С ним старались разговаривать как можно меньше — особо агрессивные просто срывали злобу спасительными, отвлекающими пытками, вдумчивые задавали одинаковые вопросы тихо и глухо, не поднимая глаз — будто признавая в глубине души, что такую боль может почувствовать даже моровая тварь, и опасаясь запачкаться о чужую холодную ярость. Некоторые, возможно, даже считали, что произошедшее вышло за рамки, но их вины это не умаляло. 
Долгими ночами, расслабившись и покачиваясь на давно переставших чувствоваться цепях, Корифей пристально смотрел на ссохшиеся на каменном полу продукты разложения и повторял про себя одно и то же.
Что он убьет их. Всех. Будет убивать долго и мучительно, сводя с ума, заставляя сомневаться в реальности. Они будут страдать так, как не страдал никто до них. Он убьет их всех. Нужно только время.
Корифей, осуществляя свой план с неторопливостью и неумолимостью приближающегося к кораблю айсберга, начал пробираться к ним в сознание. Больше не в качестве насмешки или демонстрации своей магической силы — незаметно, плавно, чуть глубже и глубже каждый день. Он терпеливо слушал, как поет скверна в их крови. Та же, что течет в жилах порождений тьмы, а значит — способная так же резонировать с Зовом, если найти правильные ноты.
Он найдет. Подберет для них такую мелодию, что визг в ушах будет заставлять сдирать кожу ногтями с лица, лишь бы это прекратилось. В его внешнем поведении ничего не изменилось — стражи видели того же сломленного магистра. Но он страшно улыбался им в спины.
В Виммарке начались самоубийства. Корифей, заглянувший в их воспоминания, подсылал персональные видения, воплощающие самые горькие сожаления каждого. Кто-то стал страдать от галлюцинаций. Приятель говорил страдающему Стражу, что это от лириума. Не следует злоупотреблять лириумом. А почему он злоупотребляет лириумом, между прочим? Боевые товарищи вцеплялись друг другу в горло. Пришедшие разнимать их заканчивали тем, что добивали дергающиеся тела. Корифей избегал повторяющихся обстоятельств и паттернов, получая огромное удовольствие от своей маленькой игры.
К тому времени, как его тюремщики начали что-то подозревать, оказалось слишком поздно. На этом этапе они уже сами шли в его ловушку. Старший Страж, дрожа и стуча зубами, приказывала усилить охрану. Привести механизм камеры в рабочее состояние. Стереть этому уроду память, чтобы он никому не рассказал, что сделал с ними. Спрятать под землей и запечатать камеру кровавыми печатями, чтобы никто никогда его больше не нашел.
Корифей внушил Старшему Стражу, что это ее приказы. Ему очень хотелось все забыть и немного отдохнуть.
Старший состав Виммаркской тюрьмы собрался на нижнем этаже, чтобы обсудить последние приготовления.
– Я хочу покинуть это место. Давайте поскорее уйдем. – Страж ежился и постоянно оглядывался, словно кто-то вечно звал его из-за спины.
– Слышишь? Механизм разогревается. Когда камера уйдет на этаж ниже, статическое поле сделает все остальное.
– Хорошо, хорошо. – Хрустнули костяшки вечно хватающихся за рукоять оружия пальцев. – Он точно обезврежен?
– Да. Скоро все закончится. – Старший Страж участливо придержала подчиненного за плечо. Они оба дернулись от хлопка заклинания, обрушившего несколько колонн на нижнем этаже.
Последняя магесса, не убитая своими же союзниками из-за подозрения в уязвимости перед магией порождения тьмы, разрушала их единственный выход из здания.
– Что ты творишь?! – стражи вскочили со своих мест, осознавая, что последний оплот разума среди выживших наконец сдал.
– Мы все должны остаться, – магесса параноидально бормотала, по-звериному косясь на них исподлобья, – никто не уйдет… Все мы останемся Его наследием...
Скованный всем пыточным арсеналом Виммарка, подвешенный на каменной стене в позе Христа, он слушал отдающийся эхом в голове разговор и торжествующе хохотал.
Корифей, сын судьи и игрока, чье детство прошло в солнечных виноградных садах, молодость – в пыли поля боя и грязи гражданской войны, а зрелость – в ярме изнурительной работы и перипетиях политических интриг, все-таки обхитрил их.
Их, считавших его не поддающейся резону мутировавшей тварью.
Одним лишь тем, что все это время оставался человеком. 

[2032 ТЕ] Пробуждение.

Он не рассчитывал проснуться – ни вообще, ни спустя целую тысячу лет. Но разумеется, что-то в его сознании никогда не дало бы своему обладателю оставить искалеченный, но все еще заслуживающий спасения мир. Эта часть к 2032 году уцепилась за возможность побега из ставшей слишком долгим пристанищем тюрьмы – воззвав к разуму Серого Стража Джанеки, а затем, как когда-то, внушив нужные мотивации и заставив ее привести к месту заточения Корифея тех, кто мог разрушить печати.
Проснувшись он, к счастью, не помнил последних событий. Память со сна отказывалась воспроизводить эпизоды до и после дня вторжения в Черный Город — поднятый взломом кровавой печати из своей древней тюрьмы, Корифей смотрел на Защитницу Киркволла и ее компанию, судорожно соображая, что же пошло не так. Не меньшим испытанием оказалось понять, на каком языке они изъясняются. В донельзя упрощенном, куцем диалекте он узнал то, что некогда было торговым — и весьма вовремя, чтобы обнаружить намерение гостей его убивать. Бой был издевательством — Корифей едва помнил, как передвигаться, не говоря уже об использовании магии, его трясло от ощущения колоссального количества минувшего времени и его уж точно в последнюю очередь интересовала какая-то теория о «втором грехе», вменяемая ему в упрек.
Зато он с легкостью повторил то, чем развлекался непосредственно до сна, хоть и не помнил о том — перехватил сознание присутствовавшего на сцене Серого Стража, на этот раз — с перемещением из собственного тела. Без всяких подозрений он ретировался и покинул место стычки. Позже, когда все проекты, требующие маски из чужого тела, были завершены – он реконструировал свою оболочку с помощью образа в Тени и магии скверны, бросив старую вместе с остальными скелетами Серых Стражей Виммарка.
Он не заставлял себя вспоминать, что там было. Призрачные осколки эмоций подсказывали ему, что не стоит.
Спустя два месяца, стоя на руинах пристани в заброшенной части Викома, Корифей занес на карту созвездий, нарисованную от руки, последнюю незнакомую точку с ночного небосклона. Тяжело смотреть на другие звезды после тысячелетнего сна, но он сможет привыкнуть к новым. Там же, в умиротворяющей тишине, он выскреб из смазанной памяти воспоминание о самом себе перед ритуалом, открывшим путь в Черный Город — вместе с отзвуками чувств волнения, чудовищной усталости и опасливой надежды. Корифей тогда осознал — он с трудом верит, что когда-то был этим человеком. От чего он так устал? Чего ему было так бояться? Старый тоскующий глупец, твоя страна еще была великой, и твой бог, хоть предатель и лжец — был еще здесь. И все же ты пошел на последний отчаянный шаг вместе с шестью другими безумцами, готовый со смирением принять поражение и смерть.
Больше никогда. Тихий дребезжащий смех прокатился эхом по пустынному берегу предметом детских страшилок, пока его обладатель, древний магистр, весело скалился в свое новое небо.
Насколько же моложе он чувствовал себя теперь. 

[2032-2035 ТЕ] Формирование цели.

Когда Корифей, ходящий по земле еще в украденном теле Стража, бросил взгляд на угнетающие очертания Казематов, его в очередной раз посетило подозрение, что с миром случилось что-то страшное.
Пары минут подслушивания разговоров на площади убедила его, что с миром определенно случилось что-то страшное.
Что-то сталось с миром, пока он спал, и из мыслей с трудом гналось пессимистичное описание «неисправимое».
Люди возносили молитвы выдуманному богу, который никогда не отвечает. То, что не отвечает, они сами придумали. Корифей пытался анализировать этот уроборос идеи и безнадежно закрывал лицо руками. Магия, удивительная и многообразная сила этого мира, превратилась из предмета изучения в предмет страха. И не в отдельных регионах, а во всем Тедасе. Девиз «магия должна служить человеку, а не человек — магии» радостно повторялся самими магами, принявшими свою эксплуатацию, как норму. Только Тевинтер держался, но его падение в другом было наблюдать больнее всего — его бедная родина, уменьшившаяся в размерах в пять раз за минувшую тысячу лет, была бледной тенью самой себя. Корифей совершил налет на исторические архивы. Пытался понять, как это случилось. Четкие ответы затерялись в песках времени, как и все, чем он когда-то дорожил.
А потом в его памяти прояснилось большинство обстоятельств служения Богу Тишины. И он вспомнил, как ненавидит Думата.
Господь оставил не только своего пророка. Это Корифей, может быть, со временем бы простил. Но Господь оставил весь Тевинтер. Думат ничего не обещал Сетию, как бы не болтал. Но Тевинтер Великие Боги клялись защищать.
В тот день у Корифея родилась четкая концепция того, к какой цели он будет идти и к какому уровню полномочий он будет отныне стремиться. Если Бог отрекся от него, то он тоже отречется от Бога. И возьмет в свои руки то, в чем сам Высший не оправдал ожиданий.
Корифей станет Богом сам. На этот раз взойдя на небеса без чужой помощи. Может статься и так, что в вечном городе еще таится опасность скверны, но ему бояться нечего — страшнее его рожа уже точно не сделается. Пусть Золотой город оказался Черным — но он оставался цитаделью высшей силы, существовавшей с начала времен, и Корифей своими глазами видел Трон Богов. Он уже это делал однажды, сможет сделать и во второй раз.
Только теперь желательно было обойтись без трех сотен рабов. И составить план действий.

[2035-... ТЕ] Настоящее время.

Какое-то время план воплощался почти безукоризненно. Но спустя тысячу минувших лет, когда это давно стерлось из скрижалей времени и даже его памяти, Корифей, возможно, совершил ту же ошибку, что когда-то – его отец. «Поставил на красный».
Выпало зеро. Модифицированный красный лириум, ставший основой успеха его армии, оказался чрезвычайно токсичным наркотиком, обнаружившим в долгосрочной перспективе способность мутировать до изначального состава в организме носителя.
Он шел до конца, цепляясь за любую возможность от Якоря до Источника Скорби, продираясь через провалы в памяти, бунт больной армии, подводящих союзников, предающих приближенных, и потусторонние песни красного лириума внутри собственного черепа, напоминающие голос гребаного Думата. 
Перед последней битвой на руинах Храма Священного Праха Корифею было уже без разницы. Но из уважения к проделанному пути он старался делать вид, что наоборот.
Он провел в изгнании в Тени два года.
По правде говоря, Корифей с другом мог объяснить, почему враг избрал именно такой способ поставить конец его планам. Из всех мест, где можно надежно заточить мага, в Тени Корифей чувствовал себя наиболее комфортно, с еще живыми в памяти уроками об искусстве сновидцев и абсолютно иммунный к одержимости. У него имелось предположение, что от чужого черного чувства юмора. Финальная коронная фраза «Ты хотел в Тень?».. теорию неплохо подтверждала.
Разумеется, нахождение во плоти в обычной части Тени никак не приближало его к Черному Городу — сама суть города состояла в герметичности, его массивные врата никогда не должны были открываться. Магистры Древней Империи так долго бились над решением задачи с ритуалом потому, что для открытия портала в самый центр Тени требовались сложные математические и магические подсчеты на грани метафизики. Поскольку технически центра у Тени не было. Корифей гадал, знает ли об этом занимательном факте кто-нибудь из ныне живущих.
Он провел в Тени два года, и они были богаты различными испытаниями для силы воли и жажды жизни. В свои первые дни он просто отходил от лириумной ломки. Чудовищный синдром отмены был способен скрутить в ком агонии даже кого-то с его внушительным болевым порогом. Затем, когда боль отпустила и уступила немного места ясным мыслям, не меньше страдания принесло понимание, в кого его превратил красный лириум.
В того, от кого он неосознанно бежал всю свою новую жизнь, не признавая, как настоящее, имя эпохи Древнего Тевинтера. Над кем надеялся, что вырос. Спустя тысячу лет, грозящийся уничтожить мир со Сферой в руке, Корифей больше всего напоминал Сетия периода гражданской войны.
Аморального, жестокого, узколобого мясника, готового хоть сжечь все вокруг в религиозном пламени во имя своей правды. Слушающего теперь голос лириума, как когда-то внимал скупо брошенным, как собаке, словам Бога Тишины.
Корифей решил, что в жизни больше не притронется к проклятому минералу.
Он срезал воплощенным из материала Завесы инструментом мерцающую лириумную корку с себя, не жалея вырывать попадающие под руку шматы мяса. На запах оскверненной крови и внутренней борьбы слетались любопытные демоны аж со всей округи. Демонессы Желания хотели Корифея, как никого.
Спустя два года, как раз тогда, когда он начал считать себя порядочно отдохнувшим и оправившимся от досадного, но не катастрофического поражения, Корифей начал слышать обращающиеся к нему голоса. Взывающие через истончающуюся с каждым днем пелену Завесы, они говорили о старых временах и надежде на его возвращение. Немногие венатори, оставшиеся преданными делу Старшего и не потерявшие веру в него, ждали, когда их Бог вернется из изгнания и вернет всех на истинный путь. Направив все восприятие на эти немногочисленные, но искренние воззвания, слушая их с замиранием сердца, он чувствовал то же вдохновение, как при освобождении из Виммаркской тюрьмы.
Корифею не нужно было больше слов. Он подключил все свои знания и ресурсы, чтобы придумать для верных венатори, названных в современном мире «радикальными», план ритуала и спланировать день возвращения. Когда он напрямую заговорил через сон с одной из последовательниц, внезапные слезы восхищения чуть не заставили его откровенно продемонстрировать собственный шок. Они действительно верят в него, с осторожной надеждой осознавал Корифей.
Если в него верит хоть кто-то, он всегда будет возвращаться. Корифей просто не мог поступить иначе. Он сказал себе, что никогда не станет таким богом, как Думат.

Планы передавались из рук в руки, в не подписанных конвертах, как во времена Киркволла. Только на этот раз это был Тевинтер — великая страна с великими потрясениями. Всевозможные блуждающие души, порожденные богатым на события веком — все они ощущали себя частью нового, поднимающегося из бурлящего хаоса порядка.
Шепот звучит на улицах Минратоса. Они говорят, что грядут перемены. Рабство, кунари и коррупция — главные проблемы, которые систематически терзали страну на протяжении тысячелетий, и говорят, что ими займется тот, кто видел рассвет Тевинтера и никогда не допустит его заката.

Они говорят, что Корифей возвращается домой.

Игрок
3. Обязательная информация:

3.1. Планы на персонажа:
Персонаж предполагается изрядно заскучавшим после отсиживания в Тени, так что всунусь в любой кипеш. Примерный план действий: догонять и учить разуму бывших и новых союзников, предотвращать коллапс всего Тедаса и просто продуктивно проводить время, восстанавливая (безуспешно) свое доброе (нет) имя после казуса трехлетней давности. Ах да, и ломиться в Черный Город, потому что мечты не умирают.
3.2. Мастеринг и сюжет:
Конечно да.

4. Пробный пост

Сигнальте, если нужен.

Отредактировано Корифей (2018-07-08 18:57:23)

+1

3

http://forumfiles.ru/files/0019/4f/84/82640.png

Добро пожаловать!


Дополнительный квест - пройти регистрацию личного звания.
Бонус за пройденное задание - полный допуск к функциям игры.
Находите союзников и врагов, создавайте эпизоды и приятной Вам игры!


Хронологию персонажа, его отношения с другими персонажами и прочие детали, важные для личности персонажа, Вы можете размещать в этой теме ниже.

0


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Книга героев » Корифей | древнетевинтерский магистр