НОВОСТИ

06.12. От декабря 17го года до декабря 18го Ван празднует первую годовщину! Всем цитат, подарков, теплых слов и вдохновения на новые великие свершения!

Рейтинг: 18+


Вниз

Dragon Age: We are one

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Великий Архив » Кровь на песке [27 Дракониса, 9:45 ВД]


Кровь на песке [27 Дракониса, 9:45 ВД]

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

http://s7.uploads.ru/moXRP.png

Кровь на песке [27 Дракониса, 9:45 ВД]

Время суток и погода: полдень; беспокойная песочная буря уже улеглась, но печет все еще страшно
Место: Андерфелс, Вейсхаупт
Участники: Андерс, Мариан Хоук
Аннотация: Встреча с таинственным Колдуном, который до поры до времени не имел ни имени, ни образа, в один миг подкинула пугающих деталей о личности загадочного отшельника: он достаточно силен, чтобы контролировать терзающие равнины Андерфелса бури; он похищает детей, проявивших способности к магии; у него есть - подумать только! - ручная виверна; он не из тех, кто оказывает помощь просто так.
Встреча с Первым Стражем, которая до этого момента еще могла считаться формальной, теперь была необходима.
Но у Стражей, по видимости, есть до кучи других проблем, и пропавшие дети - последнее, что заботит Орден. Ряды Стражей редеют: застигнутые врасплох разбушевавшейся стихией (а теперь-то известно, кто тому виной), разведчики зачастую не возвращаются в крепость, а иные - чаще эльфы - покидают ее сами.
Что в таком случае делать с дезертиром, оказавшимся не в то время и не в том месте? Особенно если дезертир - не абы кто, а маг, всеми правителями разыскиваемый за преступление против Церкви?

+2

2

Вокруг был песок и удушливый зной.
До Вейсхаупта они добирались вечность – хотя чудилось, будто многим дольше; ветер больше не сыпал крошево за шиворот, но воздух почти дрожал от жары, тяжелый и пронизанный насквозь жестоким андерфельским солнцем, и тем сложнее становился их долгий подъем. Андерс уже забыл о том, когда ему доводилось оказаться в безопасности и простом домашнем уюте – ибо у беглецов не достало расточительности ни на то, ни на другое, он провел в дороге годы и мог бы провести еще, если бы не купился на мнимый покой – и все-таки слепящий свет выедал глаза не меньше улегшейся бури, взмокшая мантия противно липла к спине.
Разговаривали редко – от усталости и, вероятно, мыслей о недобром и невысказанном; Вейсхаупт будто бы тоже тяжело и сосредоточенно молчал, глядя на них с высоты от подножия своего величественного склона, и все вокруг — такое сыпучее, раскаленное, пустынное...
Пустое.
Как глухая бесцветная тоска.
Как запекшееся на языке непроизнесенное слово.
Как топор, засевший в груди.

Теперь сопровождающие их Стражи подозрительно косились не только на него — по всей видимости, не ожидали, как страшна в гневе монна Хоук, и что им придется стать свидетелями некрасивой сцены, где их бесценное мнение интересует кого-либо в самую последнюю очередь. Как и не ожидали, что самый знаменитый подрывник Тедаса совсем не буйный и смиренно дает разбивать себе лицо, даже никаких светящихся глаз и потустороннего голоса, никаких зверств и надругательства над не-магами, никакого сопротивления. Наверняка, вообще жалели, что не дали отступнику уйти, сгинуть где-нибудь в бескрайней пустыне – но деваться было некуда; они вели его на суд, и Андерсу уже было откровенно и глубочайше на это наплевать, кроме отстраненного интереса – что вверят ему в вину в первую очередь, дезертирство из Ордена или все-таки взрыв, объективно не особо-то их касающийся?
Умирать не страшно, когда тебе больше нечего терять – так думал он, глядя на полыхающие обломки Церкви, на застывшие выражения лиц, на весь гребаный Киркволл, содрогнувшийся и захлебнувшийся в последовавшей отдаче. Теперь, глядя в маячущую впереди широкую спину одного из Стражей, понимал: вранье. Тогда, оглушенному своей же решительностью, ему все-таки было страшно.
Сейчас – нет.

Андерс держался в стороне ото всех, насколько это позволяло сделать зыбкое доверие Стражей; с Мариан он больше не пытался заговорить – не знал, о чем. Не знал, как. Потому что так, как есть, не должно было быть.
Он думал, что жертва соизмерима с целью – и потрясающе просчитался; время собирать камни, он был готов отдавать долги, но что делать с ней? Лучше бы все это безразличие – нет, он в него не поверил, слишком резкими были перемены, слишком долго он знал Хоук раньше, чтобы принять это за чистую монету – оказалось настоящим.
Кровоподтек он все-таки свел – пусть даже под бдительным присмотром сопровождающих, но терпеть тупую ноющую боль на духоте было куда сложнее, и не было сил еще больше превозмогать. Раньше бы он точно пошутил что-нибудь про то, что на суд нужно идти при полном параде, но это было раньше.
А, пропади оно все...

В конце концов, судя по всему, проблем у них всех было еще больше, чем могло показаться на первый взгляд.
Например, то... существо, явившееся народу в темный час бедствия как образ великодушия, потому что иначе нельзя было объяснить все эти взгляды, наполненные страхом и немым преклонением одновременно.
Все, о чем говорили люди — местечковые чудачества, смутные байки, тревожные истории о чудесах сомнительной сути, невероятных и оттого страшных — в один момент вдруг оказалось более настоящим, чем даже можно было представить, слушая благоговейный шепот о творящемся в округе. Они называли того избавителем – и не сопротивлялись его воле; бессильно повесила руки мать, глядя на то, как у нее отнимают чудом спасенного сына, но не проронила ни слова. Никто не спорил, не спрашивал, не пытался остановить – и хорошего во всем этом было чуть более, чем ничего.
Неудивительно, что одержимого тот распознал сразу.
Андерс вспоминал этот взгляд, и внутри все сворачивалось в узел – на остром подсознательном инстинкте, когда предчувствуешь дурное еще до того, как успеешь по-настоящему твердо его осознать. Зловещее, неуютное, неестественное. Как ледяная кромка стылого озера посреди выжженной пустыни.
Колоссальная Сила.
И не с кем было это обсудить – кроме того, кому Хоук говорила передавать приветы, но теперь все было не совсем так. Теперь они действовали сообща, и сообща решили, что все это можно назвать коротким и емким выражением «лютое дерьмо». Вкупе со всем остальным – слишком много событий для единственного отрезка одного дня.

Стражи тоже обсуждали происшествие во время одной из остановок – их было немало, потому что проклятый холм словно издевался над страждущими, все еще насмешливо тянулся ввысь и казался бесконечным, словно они просто топчутся на месте и не продвигаются даже на несколько шагов, – но быстро замолчали, когда поняли, что он их слушает.
Андерс едва не успокоил их, что будни Стражей интересуют его в самую последнюю очередь с тех самых пор, как они со Справедливостью оторвали парочку голов, но вовремя прикусил язык.
Раздражение было следствием усталости, и оттого – глупым и поспешным.
Отстраненное общество Мариан выносить было хуже всего.

Когда они наконец добрались до крепости, сил на облегчение уже не оставалось. На удивление, впрочем, тоже; как человек, откровенно положивший все хорошее на данные Ордену обеты и его существование в принципе, он ожидал увидеть много больше возни, но все вокруг оказалось каким-то... полумертвым. Не особо многочисленные постовые, судя по их виду, откровенно скучали и встретили их с подозрением, смерили неприязненными вглядами сверху-вниз, но присутствие братьев по Скверне в составе почетной делегации, больше напоминающей завсегдатаев паршивого кабака, не давало им развернуть гостей катиться обратно по склону.
Один из их сопровождающих пояснил спустившемуся к ним Стражу – вот Защитница, она к Первому Стражу, вот террорист-отступник, его на суд. На первое тот как-то подозрительно нахмурился, на второе вытянулся в лице – мол, да ладно, тот самый?
Андерс чуть не фыркнул насмешливо, глядя на эту избыточную серьезность.
– Точно, – подтвердил он абсолютно спокойно, даже не пытаясь отвести взгляд. Стряхнул еще немного жженных перьев, наблюдал всю палитру изменения эмоций от недоверия до возмущения.
На самом деле, лучше бы они не затягивали со всем этим.

+2

3

Погода в Андерфелсе была из разряда неописуемых – не было слов, чтобы выразить ее удушливую и пыльную мерзостность во всей красе.

Разглядывая возвышающийся над мертвой равниной массив крепостных стен и острые шпили башен Вейсхаупта, Хоук, не страдающая топографическим кретинизмом в те редкие моменты, когда лучше бы не предугадывать ужасов пути с пугающей точностью, предвкушала страдания. Не из разряда страданий возвышенных, про которые пишут в красивых и бестолковых книжках (Варрик, прости), а вот такие грязные, усталые мучения, которые переживает путник в дороге – нет в них ничего романтичного, как и нет ничего очаровательного.
- Сука, - ругнулся кто-то из сопровождающих их Стражей, громко чихнув в кулак, тем самым подытожив внутренний диалог Мариан.
Подъем, в общем-то, да, был сукой, причем сукой редкостной – таких Хоук не видела, даже когда они с друзьями шерстили Виммаркские горы в поисках спятивших членов Хартии. К исходу безумного дня в Хоссберге, когда затихли пожары и вопли горожан по утерянному в огне скарбу, мудрыми и знающими Стражами было принято решение выдвигаться в крепость с утра, когда еще не так печет, а ночью добраться до единственного на всем пути привала, который делит подъем на две неравные половины – читай, доживи до первой остановки, и точно хватит сил добраться до ворот.
Эти ребята еще никогда так не ошибались.

С утра напекло.
Облака, затянувшие небо вчера и укрывшие землю удушливым, но пока еще терпимым зноем, к утру растаяли, и солнце теперь палило нещадно: налившийся кровью диск, горящий на мутном серо-красном небе, – такого дерьма Хоук еще нигде не видела – жарил сухую землю, грел выщербленные в скале ступени, ведущие к вершине, и болезненно обдирал кожу, стоило подставиться под прямые лучи.
Мариан хотелось забиться под какой-нибудь камень вместе со своей псиной и послать все к какой-то там матери, но.
Но.
- Кровь Андрасте, меня это пыль доконает скоро, - вновь чихнул Страж, возвращая Мариан в «здесь и сейчас».
На «здесь и сейчас» смотреть было горько и болезно, потому что у действительности было лицо и голос Андерса, все еще звенящий в ушах.

С тех пор, как они выдвинулись, он больше не говорил, поэтому Хоук приходилось довольствоваться прокруткой в памяти того печального и яростного диалога, что случился между ними еще в Хоссберге. На привале, где они остановились, чтобы перевести дух и стрясти с доспехов препротивную пыль, Мариан тоже сидела в стороне ото всех и очаровательно сюсюкалась с приунывшим отчего-то Шустриком – так ей удавалось делать вид, что ее не заботит ничего, кроме благополучия любимой псины. Вот совсем ничего. Даже рожа Андерса, больше не несущая на себе отпечаток ее кулака. Даже его усталый и отчего-то спокойный вид – как у смертника, идущего на эшафот. Или взрывать Церковь.
Хоук зажмурилась.
Ей было все равно, да. Абсолютно. Совершенно. Плевать с высокой статуи Пророчицы – той, что в Мердейне. Убеждать себя в этом получалось как никогда лучше, особенно когда Шустрик, глядя на нее мутным взглядом, и впрямь тревожно закашлял – такой херни за ним прежде не водилось. Хоук списала это все на усталость и обещала обустроить его в псарне сразу же, как они доберутся до крепости.
Ей же было, о чем думать и помимо Андерса, в самом-то деле. Вот тебе Андерфелс, вот тебе слухи про загадочного Колдуна в красивых одеждах, а вот тебе сам Колдун собственной персоной верхом на виверне, сука, какой ужас, у кого там еще была такая ручная тварь? У герцога де Монфора, кажется, тот еще был говнюк, похищает детей и смотрит на всех, как на г… представителей низшей расы. Хоук корила себя только за одно – что в тот момент ее парализовало от удивления, и она не рванула вперед за ребенком, которого сама же и вынесла из огня. Из огня да в полымя, как же.

Реальность оказалась хуже слухов. Нет, не так – она оказалась охренеть как хуже и страшнее слухов. Если примириться с наличием виверны у предполагаемого противника еще было можно, то манипуляции с погодой – а за этим стоял именно Колдун, в этом сомневаться уже не приходилось – Хоук терпеть была не намерена. Стражи почему-то боялись спрашивать у нее мнения относительно всего этого безобразия, хотя Мариан была более чем заинтересована в их делах – ее братишка состоял в Ордене, ее друг Страуд отдал жизнь за них, дебилов, Серых Стражей вообще было слишком много в ее жизни, пусть даже беглых. Но если бы и спросили, Хоук и тогда не сказала бы ничего толкового – ей было в тягость чесать отяжелевшим языком, хотя прежде, оказавшись в такой напряженной обстановочке, она была бы первой, кто попытался ее разрядить.
Теперь ей было все равно.
Если бы только не приходилось напоминать себе об этом слишком часто.

- Ну здравствуй, - сказала Хоук с преувеличенной бодростью, как только они достигли ворот крепости. – Давно не виделись.
Не виделись они с Вейсхауптом и впрямь давно, и за это время твердыня Стражей как-то страшно изменилась – не в лучшую сторону. Прежде, приехав сюда с вестями от Инквизиции, Мариан была встречена оживленной возней и хлопотливой суетой Стражей – и все это было намного приятнее, чем призрак былого величия, который принимал их как гостей сейчас.

- Мне надо бы пса пристроить, - первым делом сообщила она подбежавшему рекруту, назначенного им в провожатые. – Ему что-то худо.
Рекрут, совсем еще мальчик, рыжий, смешной и совершенно нелепый в этой обстановке тлена и безнадежья, заверил ее, что лично отведет мабари в псарню. Тоже ферелденец, наверное.
За этой возней Хоук чуть не пропустила момент, когда их почетную делегацию из двух потрепанных магов и сопровождавших их Стражей представили караульному. Вид у него был серьезный и хмурый, как у любого андерца – с такими не пошутишь.
Хоук решила, что будет шутить, как проклятая.

- А, да, здраствуйте. Защитница – это я, а не тот белобрысый, - кивнула Мариан, с готовностью протягивая руку. – Но вы меня, наверное, помните. Я прежде бывала у Первого Стража с докладом об Адаманте.
В тот день ее запомнила вся крепость, наверное. Карвер ей потом еще писал, что зажигательное выступление Защитницы возымело такой эффект, что его пересказывали во всех штабах по материку – чего только стоило ее знаменитое «и вот так, господа, вы чуть не проебались на глазах у всего честного народа, но Страж Страуд вас спас, да упокоится он подле трона Создателя». Надо ли говорить, что здешнее руководство ее не очень любило.
Когда голос подал Андерс, улыбка у нее чуть дрогнула. Чуть-чуть.

- Так вот. У меня есть некоторые вопросы, - осторожно начала Мариан, глядя на встретившего их Стража в упор. – Вам ведь известно, что у вас по равнинам летает маг верхом на виверне? Похищает детей-магов? Насылает бури? Ни за что не поверю, что вы слышите об этом впервые.
- Какое вам до этого дело, монна? – не менее осторожно поинтересовался Страж. Хоук сощурилась – так, как будто ждала этого вопроса.
- Личный интерес. А еще я представляю Инквизицию. Тот славный малый, что был послан от них, не осилил подъем, поэтому передал разрешительные письма мне - как доверенному лицу.
Хоук не то, чтобы врала – скорее, не говорила всей правды.
Посол и впрямь отдал ей все письма: мужичок покалечился, помогая Стражам тушить пожары, а так как за Мариан уже водилось иметь с Инквизицией дела, вверил документы ей – только попросил, чтобы Хоук составила отчет и отослала его Сестре Соловей. И она честно планировала написать Лелиане – в ее благоразумии Мариан пока сомневаться не приходилось. Всем бы им в Инквизиции такими быть.
Вопрос был в другом – что именно она напишет.

Страж, выслушав ее объяснение, казалось, побагровел – или нагрелся на солнце.
- Не в моей компетенции отвечать на подобные вопросы, монна. У Стражей и без этого полно дел.
- Ой, да что ты, какой занятой, - зло съязвила Мариан, ловя на себе удивленные взгляды Стражей – говорила она тихо, вполголоса, но все равно привлекала внимание зевак, слоняющихся по внутреннему двору крепости. – Тогда доложите о моем прибытии Первому Стражу и проводите к нему.
- Это невозможно.
Хоук чувствовала, что в ней поднимается что-то ядовитое и язвительное: еще по киркволльским временам ее знакомцы говорили, что когда сучиться начинает Мариан, то страдают все.
- Ну хорошо, - ласково улыбнувшись, согласилась Хоук, не моргнув. – Тогда проводите к кому-нибудь, кому не похуй.

Страж, казалось, опешил, и, честно, Мариан дорого бы заплатила только за то, чтобы запечатлеть его лицо в этот момент на портрете – будет достоянием поколений.

- Вы меня не поняли, - продолжила Хоук еще тише и оттого – куда зловеще. – Андерфелс терроризирует чародей, который контролирует погоду и похищает юных магов. Чародей чудовищной силы и мастерства, если исходить из сказанного, а это угроза – и касается она не только вверенных вашему штабу территорий.
Она не решилась говорить о том, что узнала еще и о лысом прохвосте из Инквизиции. И что узнала, будучи в Андерфелсе – опустевшие деревни и курганы мертвых тел. Не здесь и не сейчас.
- Вам следует заботиться об этом. А не о дезертирах, - добавила Хоук, бросив косой на Андерса – губы у нее при том изогнулись в почти жестокой усмешке и это ужасно не шло к ее лицу. – Поэтому проводите нас к Первому Стражу. Меня и его – он тоже свидетель.

Ну хорошо, Андрасте, главное вспомнить потом, как перестать врать.

+2

4

[indent]Вейспхаут не ждал гостей. Или ждал, пряча за пазухой камень. Древняя твердыня так давно не была настолько полупустой. И те, кто остались верны своим заветам, всё равно, нет-нет, да будто замирали, будто бы решали внутреннее противоречие: "А зачем я здесь?". Многие выглядели подавленными или раздраженными - делать то, что должен, когда детали исполнения долга начинают казаться абсурдными - непросто.
[indent]Но были и те, кто будто светился от внутренней радости и уверенности - теперь-то всё будет по-другому, по-новому, лучше. Подумаешь, эльфы ушли - нет больше внутреннего врага, остались только верные Обету Стражей.

[indent]Встречающий, Страж Лезеф, был не из таких. Он помнил прежний визит Хоук и... так же не реагировал на отчаянное ёрничание магички - юмор-то андерец понимал, но сама марчанская Защитница ему не нравилась. Хотя еще больше ему не нравился обгорелый маг, тот самый, с которым теперь придется возиться.
[indent]И, в довершение, Хоук еще и Инквизицию помянула - будто в Андерфелсе и без того проблем с религией нет...
[indent]Создатель, впрочем, был творцом, отвернувшимся от всех своих детей в равной мере, вот и Лезеф невзлюбил всю компанию, со всеми их вопросами сразу же.

[indent]Переварив до конца всю обвинительную тираду, Лезеф мысленно досчитал до пяти и покачал головой:
[indent]- Стражам, как вы выразились... "не похуй" только на дела, касающиеся Ордена, порождений тьмы и Мора. Колдун к таковым не относится. Это говорю вам я, Страж-капитан Лезеф, и это скажет вам Первый Страж, если найдет время. Пока что я проведу вас к Сенешалю Айне, которая выслушает вас, защитница Киркволла, по вопросу, связанному с Инквизицией. А этот дезертир пойдет под стражу и в темницу, до вынесения приговора. - В светло-льдистых глазах андерца была только безграничная усталость и раздражение, мол, будут тут какие-то посторонние отступницы указывать Стражам как им жить.

+1

5

Андерс вздохнул.

Стремление Мариан оттянуть неизбежное не то, чтобы удивило, нет. Он просто надеялся, что она оставила идею тащить его в Киркволл после всего высказанного — потому что зачем, зачем тебе все это нужно, когда все так просто и легко складывается?
Казалось, будто и вправду оставила. По крайней мере, за всю их долгую дорогу в Вейсхаупт никто больше об этом не вспоминал — наверное, списали на состояние аффекта монны Хоук, не увидели от нее дальнейшей настойчивости по этому вопросу и решили не изменять своим планам; без всякой иронии Андерс рассудил, что это заслуживало благодарности. Он знал: как только они окажутся в Вейсхаупте, его будущее примет строго процессуальный оборот, и последнее, что у него останется от Мариан — очертания ее удаляющейся спины и все те хлесткие слова в голове, когда они разойдутся навстречу своим судьбам, совсем так, как она и говорила еще в Хоссберге. Он ведь действительно был в этом уверен, был к этому готов, как угодно — и вот, опять. Куда-то идти, о чем-то сообщать, когда единственное, о чем он по-настоящему мечтал — привалиться уже наконец хоть к какой-нибудь обшарпанной стене и вытянуть ноги, закрыть глаза и не думать вообще ни о чем.
Если Стражи так упорно не хотят слушать Защитницу, которая не подбирает ни обходительных выражений, ни  удобных моментов для нелицеприятной правды, то вряд ли внемлют словам этого дезертира, даже если он собственными глазами увидел все это непотребство и откровенно не разделял безразличия Стражей. Это было почти бессмысленно, но…
Несмотря на то, что у них с Мариан не сложилось взаимопонимания — впрочем, Андерс с самого начала не питал на этот счет ни иллюзий, ни надежд; просто не хотел испоганить все еще больше, но прожитые годы за плечами доказывали, что он никогда не был в этом силен — он все равно чувствовал потребность делать то, что она говорит. Как бы обескураживающе это не звучало, но сейчас он действительно был единственным человеком, способным поддержать ее слова, пусть даже эта поддержка не стоила и ломаного гроша.

И все-таки он вздохнул.
Потому что каждый раз, когда он решает умереть, все почему-то идет наперекосяк.

Стража-капитана Лезефа Андерс рассматривал с таким видом, будто в самом деле собирался писать с него портрет — правильнее сказать, неприкрыто пялился, но в его положении уже не было никакой нужды соблюдать приличия. Ему вспомнилось, что за прошедшие дни не встретился еще ни один Страж, которого бы его присутствие не напрягало — и немного жаль, что он уже давно растерял привычку испытывать от этого моральное удовлетворение.
Если бы рядом не было Мариан, он бы точно как-нибудь недобро отшутился, не столько из злого умысла, сколько из желания просто стереть с чужого лица этот умудренный вид. 

За долгие годы, проведенные вне Ордена, он уже и забыл, за что именно не любил Стражей в подавляющем своем большинстве.
Теперь вспомнил — как никогда ясно. Отбрасывая эпизодическую нелюбовь к магам и котам, у них была еще одна неприятная черта: многим из них действительно было до глубокой задницы все остальное, кроме их дражайшего Ордена, где обычно наплевательство вдруг превращалось в поистине пугающую щепетильность. Если разобраться, эта отстраненность от прочего мира вокруг когда-то спасла его от виселицы, Круга и необходимости недоверчиво оглядываться через плечо на тех, с кем он делил кров и хлеб. На какое-то время.
Но тогда и он сам не рассматривал вещи с точки зрения справедливости.

— Еще бы, — вдруг заметил Андерс очень безмятежным, понимающим и оттого совсем наигранным тоном. — Вы настолько заняты своими обязанностями, что в крепости гуляет ветер. Это похвально.
Прикусить бы сейчас язык, да вот только даже за то недолгое по меркам его изгнания время, проведенное в Андерфелсе, он наслушался всякого — и про Орден, и про их незавидные дела, и про самого Первого Стража. Кто-то абсолютно неприкрыто и в сердцах сообщал, что он тот еще мудак, и хотя Андерс не встречался с ним лицом к лицу — отчего-то склонен был почти поверить.
И во многом разделял настроения Хоук, хотя казалось: из всех присутствующих здесь Колдун должен был волновать его меньше всего. Вот только после того, что они увидели, странно было бы отмахнуться и сказать — ничего не было, ничего серьезного не случилось, давайте просто сделаем вид, будто так и должно было быть. Несмотря на свое и без того незавидное положение, теперь ему не особо хотелось смиренно изучать пол и молчать.
Андерцы — упертый и непробиваемый народ.
Если и досталось ему что-то от предков, то явно это.

— Я думал, вас волнуют сомнительные личности, которые пользуются у местных большей популярностью, — Андерс усмехнулся, хотя ничего смешного во всем этом не было. Он все еще вспоминал ребенка, испуганного своей силой, в котором на мгновение узнал себя самого — и где он теперь? Кто будет за это отвечать? — Кажется, в вашем девизе было что-то про «бдительность в мире»? Если вы его не поменяли. Мало ли… много времени прошло.
Он говорил так, будто с трудом его припоминал, но это было неправдой — девиз Серых его заставили с чувством и выражением повторить несколько раз, когда стали подозревать, что Кусланд погорячился с выбором рекрута. Больше всего Андерс возмущался по поводу «жертвенности в смерти» — мол, неужели распития омерзительной крови порождений недостаточно, чтобы уже называться великомучеником?
Легкомысленная наивность, святая простота.
Он на самом деле не задумывался о том, что все может закончиться с того же, чем и начиналось. Потому что в отличие от храмовников, поймать его Стражи не особо-то и старались — какой, в сущности, прок гоняться за тем, кого так или иначе со временем добьет Скверна?
Сейчас, наверное, очень расстроились: план не удался, у него все еще было достаточно сил, чтобы шататься по Андерфелсу прямо у них под носом, залазить в горящие дома и даже по склону подниматься на своих двоих, не сокрушаясь ни по поводу жары, ни по поводу отсутствия отдыха. Подумать только, какое вопиющее недоразумение…

Он посмотрел на Мариан — вскользь, но и этого было достаточно, чтобы окончательно решить.
— Вы куда-то торопитесь? Расскажу о том, что видел, а потом в темницу. Уговор есть уговор. Можете записать мне это в последнее желание.
Андерс улыбнулся почти сочувственно — так не ведут себя приговоренные, но так улыбаются, глядя на людей, которые не хотят замечать очевидного.

Отредактировано Андерс (2018-11-22 22:51:00)

+2

6

Мариан посмотрела на Андерса страшными глазами: ей одновременно хотелось и не хотелось верить в то, что за прошедшие годы он не только не подрастерял природного ехидства и чувства юмора, но еще и оборзел настолько, что вздумал шутить со своим начальством. Совсем стыд потерял. «Здравствуйте, мой непутевый бывший долбанулся». Двинутые люди всегда вызывали у Хоук некоторые опасения, потому что, как правило, делились на две категории: на тех, кто двинутым был от рождения и нес этот чудесный дар через всю свою жизнь, не ведая ни страха, ни инстинкта самосохранения (знакомо звучит, м?), и на тех, кто рассудок терял перед лицом смерти и уже после творил беспредел, зная, что за это ему ничего не будет – все равно убьют.
Как вел себя перед смертью Андерс Хоук, к сожалению, знала: он пускался в пространные объяснения, а еще красиво говорил о справедливости и о свободе на фоне горящей Церкви. Стоило отдать ему должное: так эпично обставить разрыв отношений не смог бы никто.
Однако то, что говорил Андерс сейчас, не поддавалось разумному объяснению. Перед глазами Мариан рисовалась гротескная картина: подрывник-смертник, поднимаясь на эшафот, веселится, потому что намордник палача кажется ему смешным. Где-то Хоук такое уже видела. Ах, точно: в кошмарах же, чего только не приснится на пьяную голову.

Ей хотелось положить руку ему на плечо, осторожно потрясти и, опустив голос до проникновенного тембра, поинтересоваться: «Андерс, тебе что, жить надоело?», но их отношения к этому не располагали. А еще Мариан могла попросту перестараться и сломать ему плечо, снова припомнив за все хорошее, что случилось в прошлом. Хоук еще предстояло ответить на вопрос, к чему, кроме побоев и пощечин, располагали их отношения – если таковые вообще имели право на существование.

- Не помню, чтобы я интересовался мнением дезертиров, - прервав затянувшееся неловкое молчание, вызванное словесным прорывом Андерса, сверкнул окирпиченным лицом Страж Лезеф. Хоук, потерявшая дар речи, тоже моргнула и отмерла. Неужели она молчала все это время? Немыслимо. Что о ней сказала бы Авелин?
«Стареешь, - ехидно пошутило сознание, заговорив голосом подруги. - Не оправдываешь звание самой болтливой занозы в заднице. Пасуешь перед мужиками, тогда как все должно быть наоборот. Тьфу».

- В самом деле, не гневите Создателя, уважаемый, - осторожно добавила Мариан, все еще косо поглядывая на Андерса – вдруг вытащит бомбу из-под мантии, после таких усмешек и жутких улыбок от него всякое можно было ожидать. – Зачем нам этот геморрой?
- За тем, что вы, монна Хоук, сами пришли сюда обивать пороги Вейсхаупта и донимать нас проблемами?
- Перефразирую вопрос. Зачем вам этот геморрой? – она выгнула бровь и недружелюбно скрестила руки под грудью. – Только что вы сами сказали, что меня выслушает монна сенешаль. Как же она поверит моим словам, если единственного свидетеля вы намерены упечь в темницу?

Кто-то из Стражей, наблюдавших их увлекательный разговор, прыснул. Страж Лезеф и бровью не повел, но было очевидно, что он сам не рад снежной лавине, свалившейся на его голову под видом разыскиваемого по всему континенту отступника и женщины, чей последний визит вызвал в крепости фурор. И говоря «фурор» он не подразумевал ничего хорошего.
Страж Лезеф очень терпеливо вздохнул, сжав переносицу. Мариан был знаком этот жест. Например, в исполнении нетленной Авелин он говорил «Хоук, в этом городе есть люди, которых ты не задолбала?», а в случае Варрика выдавал крайне усталое «Яйца Создателя, мой брат – идиот».

- … просто проведите их, - наконец, скомандовал Страж-капитан, окликнув кого-то из конвоя. – Убедитесь, что дезертир не доставит проблем.
Мариан думала, что сейчас кто-то из рослых молодцов, отведенных им в провожатые, достанет из-за пазухи кандалы и попробует сковать Андерсу руки, но чуда не свершилось. С одной стороны, это было даже хорошо: если в кабинете сенешаля он ляпнет что-то не то, у него хотя бы будет возможность отбиваться. Пока его просто очень грубо подтолкнули к дверям, предваряющим вход в крепость; Хоук осталось только пройти мимо Лезефа и последовать за ними.

Как она и думала, никто не собирался устраивать им увлекательных экскурсий по Вейсхаупту, почти что реликту истории Стражей. В прошлый визит у Мариан была возможность объесть глазами доспехи Гараэла, выставленные напоказ в главном зале, но теперь, проходя по боковым коридорам, окольными путями ведущим к сердцу крепости, ее глазам доставались только голые стены мышиного цвета: судя по следам, оставшимся на камне, кто-то недавно поснимал с них все гобелены.
Еще была спина двух Стражей и Андерса. Перышки на его мантии смешно поистрепались, где-то и вовсе подгорели: Мариан педантично зацепилась за эту мелочь, как делала всегда, когда ее что-то тревожило. Не то чтобы спина Андерса ее тревожила, нет: спина как спина, почти не изменилась за столько-то лет, разве что ссутулиться начал. Она просто… не могла подобрать слов, чтобы описать ту бурю негодования, которую насилу подавила лживым спокойствием, ведь Хоук все еще терзалась. Если прежде цель ее была ясна, – дойти до Вейсхаупта, узнать, что происходит в загадочной стране песка и фанатиков, передать брату привет, а потом как можно скорее свалить – то теперь она мучилась какими-то неясными противоречиями. Андерса собирались казнить – и пока это было единственной правдой, которую она о нем знала. Удивительно, как спина Андерса будила в ней меланхоличные настроения.

Хоук нахмурилась и поспешила отвернуться: поднимаясь по лестнице, кругами идущей наверх, она принялась на ходу заглядывать в узкие оконца бойниц, надеясь рассмотреть внутренний двор крепости.
Ничего. Как верно отметил Андерс, по крепости гулял только ветер. Это печальное запустение чем-то напомнило Хоук эльфинаж Киркволла – без сомнений, дурной знак.

Когда подъем завершился, группа оказалась перед еще одной грозной дверью, которая кричала об авторитете хозяина и дурном вкусе архитекторов крепости. И если вторых винить было нельзя, – в конце концов, эти люди жили и творили Создатель знает когда, а мода на двери крайне переменчива – то первый вызывал опасения. Мариан не знала никого, кроме Мередит, кто согласился бы прятаться за такой дверью.

- Вам придется сдать посох, монна, - обратился к ней один из Стражей. Андерсу вопросов не задавали вообще: в отношении дезертиров проблема разоружения решалась сама собой.
- Да как будто я без него жахнуть не смогу, - недовольно пробубнила на удивление покладистая Мариан, расстегивая ремни и вручая Стражу посох, завернутый в кожаный чехол. – Нате вот.
Один из Стражей отступил от них и громко постучал в дверь. С другой стороны отозвались на жестком андерском наречии – и, немного погодя, Страж отворил дверь, кивком приглашая всех войти внутрь.
Андерса пропустили вперед, – как потенциально буйного, вероятно – Хоук же быстро прошмыгнула следом. В кабинете было холодно, намного холоднее, чем в коридорах: Мариан хотелось бы грешить на ленивых слуг, вовремя не растопивших камин, а не на природную расположенность андерцев к страданиям и превозмоганию.
Глянув на женщину, сидящую за столом в центре комнаты, Мариан чуть не взвизгнула.

Сенешаль Айне выглядела точной копией Мередит – по крайней мере, Хоук так показалось, пока та не оторвалась от бумаг и не подняла головы. Нет, не точной копией, но сходство было почти родственным: такое же жесткое лицо, такие же серо-льдистые глаза, такое же выражение презрения ко всему сущему. Только волосы убирала на другой манер и не носила чудного обруча на башке, и на том спасибо.
Вести переговоры с такой дамочкой будет нелегко. Психологически нелегко. Что сейчас испытывал Андерс, Мариан знать не могла, но подозревала, что он тоже не в восторге.

- Что здесь делает дезертир? – спросила, наконец, эта чудесная женщина из прошлого, сверкнув голубыми глазами на Андерса.
- Монна Хоук настояла на том, что прежде он должен свидетельствовать об увиденном, - без запинки отрапортовал один из Стражей. Какой молодец. Перед такой начальницей Мариан давно бы струхнула.
Сенешаль Айне замолчала, нечитаемым взглядом изучая пришельцев в ее кабинете, а потом кивнула, словно соглашаясь со своими мыслями:
- Хорошо. Оставьте нас.

Хоук не помнила ее. Вообще. В свой прошлый визит в Вейсхаупт она, кажется, успела поглазеть на всех, кто заправлял крепостью, – даже Страж Лезеф казался ей смутно знакомым; в случае же этой женщины - абсолютное ничто.

- У меня мало времени и много дел, - не отрываясь от разложенных на столе бумаг, глухо сказала сенешаль. – Присаживайтесь. Чем быстрее мы с этим покончим, тем лучше.
Не глядя на Андерса, Мариан поспешила занять одно из свободных кресел. До поры сенешаль не обращала на них внимания, а потом, аккуратно отложив в сторону исписанные цифрами листы, подняла на них взгляд – и Хоук тут же сделалось неприятно.
- Не ожидала, что вас поймают здесь, в Андерфелсе, - спокойно отметила монна Айне, посмотрев на Андерса. С такой же выразительностью она могла спрашивать о местной погоде. – Штаб Ордена в Ферелдене многое бы отдал, чтобы эта возможность досталась им.
Мариан немного не поняла, о чем шла речь, – какая, в конце концов, разница, какие Стражи его поймали? – но решила не вмешиваться.
- Разумеется, будет суд, - продолжила сенешаль, сцепив сухие пальцы в замок и сложив их поверх бумаг. – Но ни на что особо не надейтесь. Это все, что я пока могу вам сказать.

Мариан почувствовала себя… нехорошо.
Одно дело – самой требовать расплаты и справедливости, и совсем другое – слышать очередное подтверждение тому, что расплата, если и будет, окажется для Андерса делом посмертным – и нанесенным далеко не ее, Хоук, руками.

- Это не то, о чем я хотела поговорить с вами, монна, - сказала Мариан дрогнувшим голосом. Она старалась не коситься на Андерса – и была бы очень благодарна Создателю, если бы он тоже не вздумал на нее глядеть.
- Я знаю, - сенешаль Айне терпеливо кивнула. – Мне просто хотелось прояснить ситуацию прежде, чем мы перейдем к свидетельству. Что бы вы ни сказали, Страж Андерс, это ничего не изменит. Возможно, даже усугубит ваше и без того плачевное положение. На вашем месте я бы не утруждала себя.

Ах вот оно что.
«Ах ты сука, - зло подумала Мариан, сощурив глаза. – Думаешь, что нам это все привиделось?»
Хоук ничего не сказала вслух, но совершила невозможное усилие над собой – посмотрела на Андерса взглядом таким выразительным, что при желании могла бы прожечь в нем дыру и сообщить ему свои мысли.
«Смотри-ка, она нас на вшивость проверяет. Нет, она тебя на вшивость проверяет».
«Создателем заклинаю, ты только не накосячь».

+2

7

По дороге к сенешалю Андерс считал ступени. Целые. Разбитые. Две половинчатые как одну. Десятки, превратившиеся в сотни. Это странным образом успокаивало; чувство, которое он испытывал, не походило на смятение, но было близким к нему — будто что-то вдруг оцепенело внутри, и проще всего было списывать все на усталость.
В угнетающей давящей тишине их процессия была почти торжественной. Будь его воля, Андерс поднимался бы еще быстрее, но Стражи и без того были от него не в восторге – стоило только вспомнить лицо Лезефа, чтобы понять, насколько. Впрочем, потеря оказалась невелика.
Существовали только две вещи, которые волновали его по-настоящему — Мариан Хоук и то, что они видели в Хоссберге. Ничего более.
На каком-то остром инстинкте ему очень хотелось оглянуться, но он не мог себе этого позволить.

И лучше бы ему в бреду привиделись эти последние два дня — и Стражи, и полыхающие дома, и горькая встреча с Хоук, и мистический Колдун, запустение Вейсхаупта и даже этот кабинет…
О, как прекрасно бы это объяснило все.

Потому что сенешаль Айне действительно была очень, очень похожа на Мередит.
Андерс помнил, как впервые увидел ту в Казематах — уверенную и властную, убежденную совершенно иным представлением о всеобщем благе, но пока еще не отравленную лириумом и болезненной паранойей; тогда ему было действительно жаль, что она не на их стороне. После он начал обоснованно подозревать ее в деспотичных замашках, еще позже — в нарастающем безумии. Потом стал ненавидеть. Андерс знал, что она должна умереть — об этом упорно твердил то ли Справедливость, то ли его собственный рассудочный голос, как же сложно порой было их различать — и не раз видел в пронизанных лихорадкой снах, как катится по белоснежным ступеням в гримасе холодной ярости ее отрубленная голова.
В том, что у монны сенешаля ее взгляд и ее лицо, было что-то иронически злое — Андерсу сделалось бы тошно, да вот только еще больше быть просто не могло.

Откровенно говоря, здесь бы он предпочел постоять.
Потому что сидеть сразу стало неуютно, но не из-за своеобразного андерского гостеприимства или мебели. Кресло как кресло, грубое и жесткое — в его положении любое, даже перекосившееся и насквозь проеденное молью, было бы роскошью. Он вообще не особо вписывался даже в аскетичную окружающую обстановку, если говорить начистоту.
Просто оставалось что-то противоестественное в том, что сейчас он смотрел на человека, от которого напрямую зависела его судьба — и не делал ничего. Словно не существовало всех тех беспокойных ночей, когда в любую секунду нужно было быть готовым сорваться с места; словно не гнал он сам себя, чувствуя преследователей или просто смутное беспокойство, близко граничащее с ощущением опасности; словно никогда не прислушивался к местным разговорам или сплетнями, чтобы отделить зерна от плевел и хорошо себе представлять, с какой стороны его может настигнуть внезапная карающая длань.

Карающая длань сейчас уделяла ему столько внимания, словно он был почетным гостем на званом вечере. Вот, даже в кандалы ведь не заковали.

«Я тоже не ожидал, — хотел ответить он ей, — что все случится именно так. Как и не ожидал, что вы так подробно осведомлены о моей биографии, даже спустя столько лет».

На этот раз он промолчал. Всплывшая в голове картина — ферелденский сумеречный лес, где едва установилась предрассветная мертвая тишина, где скопившаяся за линией горизонта туманная дымка поползла сквозь обуглившиеся деревья, укрыла соженную траву, всю черную от копоти и крови — быстро померкла. Мимоходом Андерс подумал, что ужасные пожары в его жизни всегда были знамением чего-то дурного: одержимость, Церковь и уже почти решенное «сейчас».
Этот выпад в его адрес, про ничего не забывших Стражей Башни Бдения, на самом деле был очень хорош.

Жаль только, что за спиной Айне не было ничего, на чем можно сфокусироваться, лишь бы не слишком демонстративно игнорировать ее светлый лик. Андерса она не пугала, совсем — но была неприятна с самого первого слова, до глухого, почти забытого чувства раздражения; он не сомневался, что это взаимно, хотя даже уродливые кирквольские статуи выражали больше эмоций, чем эта женщина.
Сообщили ли Стражи своей суровой и непреклонной начальнице, что их подвиг в поимке особо опасного дезертира несколько преувеличен и тот сдался им самостоятельно, без всякого сопротивления? Вряд ли. Тогда бы в этом не было ничего геройского — как и в том, например, что в общей суматохе из-за пожара он наверняка смог бы опять свинтить в прекрасные дали. Пусть и с некоторыми осложнениями.
Интересно, что стало бы с ними, если бы он действительно так сделал. Теперь Андерс мог даже посочувствовать: у Мередит, например, всегда доставало наказаний для провинившихся.

Дрогнувший голос Мариан заставил пальцы, доселе бессвязно чертившие что-то на подлокотнике, подобраться в кулак — вряд ли кто-то заметил; с ней не сравнился бы ни один другой призрак прошлого. В том числе и тот, который так безапеляционно сейчас раскладывал отсутствие его предстоящего будущего, как будто это настолько требовало публичного оглашения. Не то, чтобы Андерса это особо заботило — просто еще один голос, который мог слышать только он сам, начинал нашептывать преступные гадости. К всеобщему счастью, сейчас он уже мог и умел хорошо с этим бороться.

— Это неважно, — отозвался Андерс из своего угла с равнодушным спокойствием. — Мое положение, суд и все такое. Не в этом сейчас дело.

Фраза монны сенешаля была весьма... забавной — в другой ситуации он бы обязательно ее успокоил; после 9:37 его положение уже ничем нельзя было по-настоящему усугубить, ни какими-либо громкими словами, ни отчаянными действиями, ни даже еще одним взрывом. Так бывает, когда достигаешь точки невозврата и перешагиваешь через нее, и такое не повторяется дважды.

На Мариан он не посмотрел — нужно было быть совсем невменяемым, чтобы не заметить ее красноречивых взглядов; и все же не стоило давать сенешалю понять, будто они о чем-то условились. Хотя бы потому, что ничего такого не было.

— Но если монна Хоук скажет вам, что видела вчера своими глазами нареченного Колдуна — и что он обладает не только немыслимой силой, но и достаточной дерзостью, чтобы совершать похищения при зрителях — я буду подтверждать, что я тоже видел и это действительно было так. Не из умысла и не с какой-то личной целью. Даже если это свидетельство, как вы говорите, плохо для меня закончится.
Андерс не знал, на каких пальцах ей следует объяснять, что он не пытается сейчас выйти сухим из всего того дерьма, в котором его будут обвинять  — и следует ли вообще.
— Монна,  — добавил он вдруг задумчиво, глядя куда-то поверх ее головы. — Это серьезно.
Ему стоило некоторых усилий не смотреть на нее так, словно он собирается по старой памяти швырнуть пачку манифестов ей в лицо.

+2

8

Мариан почему-то стало смешно, когда Андерс назвал ее «монна Хоук» - наверняка это было что-то нервное. Хоук не могла вспомнить ни единого случая, когда он называл бы ее именно так, с этой приставкой, которую она находила скорее забавной, чем уважительной: в их первую встречу он накинулся на нее и ее спутников с претензиями, во вторую был настроен более дружелюбно, а в третью уже звал ее Мариан – тогда Андерс об этом не знал, но он был одним из немногих, кому она разрешила такую близость.
- А ведь монна Хоук скажет, - она решила поддержать его, потому что слишком устала испытывать негодование или ненависть – у Хоук никогда не хватало сил на эти чувства, она остывала так же быстро, как и загоралась. – Потому что все так, как он сказал. В свое время я считала Корифея проблемой, но это – совсем другой уровень. Корифей не похищал детей, не скрывал своих целей, не насылал бурь – он нес разруху, и это было понятнее, чем то, что творит этот чудила в капюшоне.
Их свидетельства были разными, как небо и земля, но сходились в одном: в способностях Колдуна устроить что-то страшнее, чем возвращение Тевинтеру былого величия, сомневаться не приходилось.

- У Ордена есть другие заботы – те, которые он ставит превыше туманных донесений, - не унималась монна Айне, но было в ее голосе что-то настолько обескураживающе честное, что Хоук сделалось дурно – лучше бы она и в самом деле врала или разыгрывала праведное неведение. – Вред, нанесенный так называемым «колдуном», ничтожен в сравнении с тем, что беспокоит Стражей сейчас.
«Не доводи до греха, женщина. Я же сейчас тебя ударю. Это мужчинам бить женщин нельзя, а женщинам женщин – вполне».

- Я видела трупы, - брякнула вдруг Мариан глухим, каким-то не своим голосом – нельзя было понять, злится ли она или просто раздражена.
- Прошу прощения?
- По дороге в Хоссберг. Вы знаете лорда Хью? – Хоук решила начать издалека, совершенно игнорируя недоумевающие взгляды сенешаля. – Лорда Фарлана Хью? Я останавливалась у него, чтобы отдохнуть, и там же узнала, что его жена пропала во время паломничества к статуе Андрасте – той, большой, что в Мердейне, а то они у вас на каждом углу.
Мариан могла поклясться, что почтенная госпожа Айне чуть не фыркнула.
- Я пошла по ее следам и наткнулась на заброшенную деревню. Мне кое-кто помог, так что жителей мы нашли. Только трупами. Обескровленными трупами, сгруженными друг на друга, как забитый скот, - Хоук шла на большие жертвы, чтобы не огрызнуться или не сказать какую-нибудь колкую гадость – чутье подсказывало ей, что в таком серьезном разговоре лучше обойтись без оскорблений и острот. – Перед смертью леди Хью успела сообщить, кто это с ними сделал. Угадаете? Даю три попытки.
Монна сенешаль помрачнела, нахмурившись, и Хоук впервые почувствовала за собой маленькую победу.

Когда-то давно – в далекой, как будто чужой жизни, где не было ни взрывов, ни предательств, ни темной въедливой горечи – Мариан говорила Андерсу, как ей жаль, что люди в Киркволле не умеют слушать. Они знали только свои проблемы, потому что глядели себе под ноги, не желая замечать очевидного: там, где ферелденского беженца переезжала повозка, а его жена пыталась добиться у городской стражи справедливости, местные просто закрывали глаза; там, где в Казематах находили тельце очередной ученицы, вздернувшей себя на самодельной виселице, не видели ничьей вины. Это и привело Киркволл к краху, наверное - и только Хоук верила, что может удержать этот город на плаву: когда все катилось в беспросветный мрак, она вязала канатные узлы и вытягивала ситуацию со днища вручную – все зря.
Печальнее было то, что люди вне Киркволла ничем не отличались. Сколько ни говори, а они и дальше прут в одни ворота, эти несчастные бараны – скольких бед можно было бы избежать, если бы они просто вняли предостережениям. Хоть раз.
«Вдруг тех людей не убили бы, - думала Мариан, глядя в холодные и спокойные глаза монны Айне, - если бы вы подняли на уши Стражей и предупредили их об угрозе. Просто вдруг. Вдруг».

- Мы склонны предполагать, что начинается новый Мор.
Пришло время Хоук ничего не понимать.
- Чего?
- Новый Мор, монна Хоук. Шестой по счету. Пятый погнал вас из Ферелдена в Вольную Марку, нет?
Если до этого Мариан было просто тревожно, – пустая голова, нервно сплетающиеся друг с другом пальцы, разболевшийся от страха живот – то теперь ей резко поплохело. Это была как страшная новость, которую не ждали и о которой не догадывались; то, что стучится в двери без приглашения, а после ты сидишь, как громом пораженный, и не веришь в услышанное. Так было, когда однажды отец не вернулся домой, когда погибла Бетани, когда Карвер заразился Скверной, когда Мариан обнаружила в комнате мамы вазу с белыми лилиями, когда Андерс взорвал Церковь - но даже тогда Хоук ждала чего-то, потому что давно подозревала дурное.
- После Адаманта мы были бдительны, - продолжила сенешаль, твердая, как кремень, и спокойная, как ледышка. – Нас беспокоил вовсе не лже-Зов Корифея – теперь Стражи знают, как его различить, и не попадутся на одну и ту же уловку дважды. Но в одном покойная Страж-командор Кларель была все-таки права – новый Мор будет, и будет очень скоро. Мы уже обнаружили его первые признаки на востоке страны.
Мариан слушала ее в каком-то неприятном оцепенении. Она знала, что такое Мор: когда-то давно он пришел в Лотеринг ордой порождений тьмы, которые отравили скверной землю, убили мужчин и утащили женщин; еще позже он забрал у Хоук сестру, а у Авелин – мужа. Теперь Мариан не узнавала своего дома: там, где раньше были поля, земля оставалась мертвой и бесплодной, а новый Лотеринг возвели далеко от того места, где он располагался изначально – на тех редких землях, что не затронуло моровой болезнью.
Было, впрочем, кое-что еще, что всегда напоминало Хоук о Море – даже в Киркволле. О Скверне и ее пагубном влиянии. О том, почему «бывшим» Стражем стать нельзя даже в мирное безмятежное время, потому что кошмары всегда приходят и растекаются под веками чернотой и смутными образами, говорящими Зовом из темноты.
Мариан посмотрела на Андерса.
В грудной клетке ворочалось что-то хрупкое и тяжелое, резало острыми гранями изнутри и спасения от этого не было никакого. Мариан была бледной, очень бледной, как полотно, и на щеке у нее все еще горел тонкий след царапины, которую она получила, выпрыгивая из горящего дома: она не кровила только потому, что Хоук обработала ее припаркой.

- И если после этого вы все еще думаете, что у меня есть лишние Стражи и ресурсы для того, чтобы бороться с вашим Колдуном на равных, то вы ошибаетесь, - продолжила сенешаль Айне, возвращая Мариан в настоящее. – Сейчас Вейсхаупт должен копить силы и готовиться к худшему.
«Нам всем. Нам всем надо бы готовиться к худшему».
- … почему вы никого не предупредили? – упавшим голосом спросила Хоук. – Ферелден? Орлей? Тевинтер? Все знают, что если Мор не одолеть в зародыше, он будет распространяться до тех пор, пока все не уничтожит.
- Потому что пока у нас нет существенных доказательств – лишь то, что понятно только Стражам. К тому же, - сенешаль Айне свела к переносице светлые, почти белые брови – Мариан не могла понять, седая она или ей просто повезло с таким цветом волос. – Я сомневаюсь, что правители названных вами стран пошлют своих людей в такую даль, как Андерфелс. А Тевинтер едва управляется с кунари – сейчас на них рассчитывать бессмысленно.
Глухо и нудно болела голова – после многочасового подъема к Вейсхаупту любой раздражитель затягивал обруч мигрени все туже. Мариан смотрела на свои колени и пыталась думать, но в мыслях ничего не укладывалось. В мыслях было беспорядочно, хаотично и страшно, как когда Хоук впервые убила человека – это тоже случилось в Киркволле и, опять же, как будто в другой жизни.
- Сейчас все Стражи на счету. Разумеется, я бы предпочла, чтобы вы, Андерс, отказались от своих слов и искупили свои грехи, вновь присоединившись к Ордену, но я вижу, что это невозможно. Очень жаль, - и говорила сенешаль так, как будто ей действительно было жаль – еще одной сломанной стрелы, еще одного заржавевшего лезвия, потому что все добывается с трудом, когда жить приходится в бесплодных недружелюбных землях. – Ведь вы – довольно уникальный случай.
Ее слова почти развеселили Хоук, и она бы посмеялась, не чувствуй себя такой бесконечно уставшей сейчас: Мариан только прикрыла глаза, выдохнув, и зачем-то медленно покачала головой. Довольно уникальный случай? А ведь действительно. Много ли мир знает Стражей, которые сбежали из Ордена для того, чтобы поднять революцию? Хоук знала только одного. И сейчас он сидел рядом с ней – серьезный и безмятежный, как поднимающийся на эшафот смертник, осознающий свою вину.
- Вы все еще живы, - Мариан не могла этого видеть, но монна Айне сощурила глаза, посмотрев на Андерса. – И, судя по вашему виду, не страдаете от близости Призыва. Хотя после вашего Посвящения прошло много лет. Это… могло бы быть полезным.

+2

9

Когда слово взяла Хоук, Андерс обратился во внимание: того, о чем она предпочла не сообщать даже Лезефу и его компании, он тоже не знал. Ее речь заставляла задуматься, сколько же ей довелось увидеть и пережить по дороге до Вейсхаупта — и хорошо, что речь эта шла о серьезных вещах; иначе на мысли о том, что впервые с момента их встречи Мариан не стала ему возражать, он остановился бы непозволительно долго.
Ему казалось, что вот сейчас-то у второй Мередит не должно остаться ничего «против» и что ей больше нечем будет крыть; один бесследно пропавший ребенок-маг и природные катаклизмы в стране... опять же, природных катаклизмов могут оказаться недостойными внимания вышестоящих, это на самом деле так. Но когда кто-то осмеливается выкладывать за собой дорогу из трупов, значит, что-то явно пошло не по плану.

К несчастью, та заговорила снова. Вопреки ожиданиям, не о том, что вняла аргументам монны Хоук. Вопреки опасениям, даже не о том, что все равно считает проблему неопознанных магов маловажной, потому что пока Колдун лично не постучался в ее массивную страшную дверь — его не существует.
Сенешаль Айне просто сказала то слово, которое могло быть безразличным только для тех, кто никогда этого не видел. 
Сказала как отрезала. Как сообщила неприятную новость, а не весть о том, что мир снова начинается разваливаться — вернее, продолжает. Сделала это без всяких долгих предисловий, трагических оборотов, глубокомысленных пауз.
И это было жестоко. И это было правильно.

Только сейчас Андерс почувствовал, что здесь на самом деле холодно — когда снаружи оставалась раскаленная и душная пустыня, внутри была зябкая и стылая тоска.
И ему казалось, что он слушает, но не слышит; и сердце гулко отбивало неровную дробь где-то в ушах.
В прошлый раз ему повезло — как везло всякий раз, когда вокруг намечалось что-то действительно серьезное. Съехавший с катушек Ульдред закатил вечеринку уже после того, как он сбежал из Круга; сохранность собственной шкуры тогда волновала его много больше, чем проблемы окружающей действительности. Забавно, что такое чувство самосохранения все равно привело его к праву призыва, и познакомиться с остаточными порождениями и их отвратительными производными поближе все равно пришлось — окружающая действительность все-таки заставила его пропахать носом Глубинные Тропы, если так угодно. Но Огрен говорил, что это не сравнится со всей той кровавой бойней, в которой побывали они – так, легкая развлекательная прогулка по всяким болотам и склепами. Огрен, конечно, был при этом мертвецки пьян, но вряд ли даже это умаляло правдивости его слов.

Если это действительно так — если сенешаль Айне не драматизирует намеренно, не сгущает краски и не шутит (пустое, эти самые серьезные Стражи Тедаса не стали бы шутить о таких вещах) — их всех ждут темные времена.
Андерс не знал, как к этому относиться. Знал, как отнесся бы к этому раньше, в разные отрезки своей крайне, чересчур насыщенной жизни, но теперь — нет.

И сейчас, когда они обе смотрели на него — женщина, которая предлагала ему выменять жизнь на искупление и женщина, которую он любил — Андерс вдруг почувствовал себя очень старым человеком.
Смертельно уставшим. Видевшим некоторое дерьмо и натворившим достаточно дел, чтобы заслужить для себя вечное изгнание — даже среди тех людей, которые не знали ни его имени, ни его прошлого, которым просто нужен был целитель и надежда на завтрашний день — не забывать, кто ты на самом деле и почему нельзя перестать оглядываться назад.
Ему казалось, что эгоистичное и мелочное желание послать это предложение куда подальше сейчас возымеет над ним верх — в конце концов, монна сенешаль не зря упомянула слово «невозможно»; в самом деле, не было уже никакой необходимости вставать плечом к плечу с теми, кто сторонился его — это началось еще тогда, в Ферелдене; Киркволл был здесь ни при чем.
Но мысли ворочались тяжело. Отрицание, несогласие — невыносимо-яркое, порывистое, злое — так и не пришло.
Андерс смотрел на царапину на щеке Хоук и думал только о том, как сильно, как же сильно ему хочется ее оттуда стереть.

Как-то раз Себастьян Ваэль сказал, что никто из них не свободен. Что каждый тащит свою ношу — и если симпатии к опальному принцу он в себе так и не нашел (да и не особо старался, если уж на то пошло — тем более после некоторых событий это стало слишком взаимно), то какой-то смысл в этих словах все-таки был.
Он стал Серым Стражем для того, чтобы страшная обида храмовницы Рилок не стоила ему головы, ровно как и для того, чтобы не просыпаться больше под сводами башни, ставшей ему тюрьмой; как потом оказалось, чтобы просто променять ее на другую. Он не мечтал рубить конечности порождениям тьмы на завтрак, обед и ужин; не собирался становиться героем, не особо задумывался о вечном и уж точно не хотел потратить жизнь на подземные прогулки во тьме и смраде. Тогда у него были совсем другие интересы, другие ценности — и взгляды на будущее тоже; потому что не было никакого будущего там, где существовало такое близкое и понятное настоящее.   
Но он всегда понимал, что это значит. Представлял, что вся эта пафосная кутерьма — огромные кубки, торжественные слова и мутная темная жижа на самом дне — не шутка и не фикция, и что от Скверны действительно умирают. И что когда-нибудь настанет тот день, когда проснется очередной рогатый ублюдок и устроит им всем веселую жизнь.
Просто казалось, что в ближайшее время новый Мор не наступит. Странно осознавать, что тому минуло уже четырнадцать лет.

— Если честно, монна, — Андерс разорвал сосредоточенное молчание, потер пальцами висок. — Я не совсем вас понимаю.
На самом деле, он понимал — речь о том, чтобы умирать не из-за чего-то, а ради. У Стражей не бывало лишних рук, это он уже однажды проходил: даже когда ты в шаге от виселицы, у них обязательно возникает какая-нибудь грандиозная идея на твой счет.
Андерсу очень хотелось спросить, на полном ли серьезе монна Айне это утверждает — на самом ли деле верит, что есть какая-то реально существующая мера, способная аннулировать все предыдущие решения.
Просто из интереса. Потому что в этом вопросе все равно не было бы никакого истинного смысла; за все прошедшие годы ответа он так и не нашел.

— Сначала вы говорите, что мои свидетельства обойдутся мне слишком дорого. Что в моем положении лучше было бы взять смысловую паузу и не пытаться в чем-то вас убеждать. А сейчас, — на секунду он замолчал и задумался о чем-то своем, чтобы потом продолжить на полтона тише. — Сейчас вы говорите, что хотели дать мне какой-то шанс, но передумали. Я не знаю, что именно вы имеете в виду под словом «полезно».
Андерс все еще был спокоен — как будто слова монны Айне его совсем не волновали; на самом деле, он ощущал себя с размаху ударенным по голове чем-то очень тяжелым. Например, последними днями и перспективами. Или восемью годами после взрыва киркволльской Церкви.
Скверна действительно не беспокоила его... настолько. Он старался не думать об этом слишком часто — в его жизни и без того достало проблем.

— Еще вы говорите, что копите силы. Судя по пустым коридорам — это не совсем так, —  в этом замечании не было ни ехидства, ни желания задеть просто из чувства мстительной неприязни. Андерс надеялся, что сенешаль — женщина все же достаточно умная, чтобы не усмотреть дурной замысел там, где его нет.
Он не ожидал, что их будет встречать почетная делегация в составе ста человек. Но сейчас, зная про грядущий Мор и отсутствие помощи, все это запустение казалось действительно страшным.
«Лишь бы только ваш Колдун не выкосил все население Андерфелса еще до того, как сюда по-настоящему придут порождения тьмы. Лишь бы только не».

+2

10

Дурное предчувствие не заставило себя долго ждать – как и многое в жизни Мариан, оно упало на нее быстро и внезапно, как сучий паук-переросток из пещер под Расколотой горой.
Ей хотелось вспомнить то чудесное и недолгое время, когда все ее проблемы ограничивались масштабами одного города. Тогда Мариан почти верила в собственную неуязвимость, которая шла комплектом к редкостной невезучести: несмотря на всю происходящую в Киркволле херню, к которой Хоук так или иначе оказывалась причастна, она всегда выходила сухой из воды. Так прошло почти семь лет, а потом проблем стало слишком много, они схлопнулись, сконцентрировались и взорвались фейерверком, разобравшим Церковь на кирпичики – это был бы достойный конец ее эпической биографии, если бы Мариан героически умерла в процессе.
Но она не умерла, зато проблем стало больше: приманенные на шум, треск и огонь, они выползли из своих нор, как змеи, и стало почти невозможным удавить их все одновременно. Мариан помнила, как следом за Киркволлом пошли распады других Кругов, как чародейка Фиона просила у нее помощи только затем, чтобы после подставить ее, как Варрик позвал ее в Скайхолд, как ее физически затащило в Тень…
Соотнося масштабы всех пережитых катастроф, Мариан понимала, какими мелочными были проблемы ее молодости – и какой огромной и страшной была перспектива встретить Мор в свои неполные сорок лет.

Это была мелочь, совершенно незначительная мелочь, но Андерс потер висок таким привычным взгляду жестом, что у Хоук тихо перехватило дыхание. Прежде он так делал, когда раздражался и не хотел повышать голоса, но наблюдать за этим сейчас было почему-то дико. 
- Не говорите, что не сознаете, насколько уникально ваше нынешнее состояние, - выгнув бровь, продолжала тем временем Айне, не обращая внимание на то, как Мариан дрейфит в открытом море. – Первым Стражем, переборовшим Скверну, была Фиона, ныне занимающая пост главы Коллегии Магов. В свое время Ферелденский штаб имел глупость отпустить ее, но если бы мы могли…
- Хватит, - резким и злым голосом оборвала сенешаля Хоук.

Это был первый раз за весь их долгий и тяжелый разговор, когда она позволила своей бунтарской натуре прорваться и рявкнуть - и сейчас в ней играл не темперамент, а медленно поднимающаяся от груди к голове злость. 
– Хватит, - повторила Мариан спокойнее, будто бы извиняясь за свою несдержанность, тогда как на самом деле у нее просто болела голова – каждое громкое слово неприятно било в виски. - Он, может быть, не совсем понимает, о чем вы, но зато я поняла. И это отвратительно. Вы ничем не лучше Эримонда. Ничем не лучше Кларель.
Мариан хорошо помнила эту женщину, о которой с таким уважением говорил Страуд – ровно до тех пор, пока она не сошла с ума и не пошла на сделку с тевинтерским мудаком. Она тоже боялась Зова, боялась, что все ее Стражи умрут преждевременно и некому будет остановить будущий Мор: она обратилась к магии крови и демонам от безысходности и в Орлее не нашлось Стража, кроме Страуда, который бы осмелился указать на ее чудовищную неправоту.

- Раз уж вы понимаете, монна Хоук, - подала голос сенешаль, опомнившись после того, как ее так грубо прервали, - то должны знать и то, что Стражи не чураются никаких средств в своей борьбе. То, что вы находите отвратительным, для нас порой является единственным решением. Ваш друг верно отметил, что наши ряды поредели. Страж, которому не страшен Зов, мог бы…
Хоук аж перекосило от негодования. Она больно сжала переносицу пальцами: разговор с Айне вызывал мигрень на второй минуте – то есть, на три минуты раньше, чем в случае с обычными бесячими людьми.
- Чего «мог бы»? Вдохновить приунывшие массы? Открыть Стражам секрет бессмертия? Да ничего он не сможет, - возмутилась Мариан, хлопнув по жесткому подлокотнику кресла. – «Стражи не чураются никаких средств», говорите вы. Что, забыли о том, до чего страх перед Зовом довел Стражей в Орлее? Напомнить вам за пляски с жертвоприношениями и магией крови? Да они же своих резали. Живьем. Мне вот всегда, всегда, блять, было интересно, почему тогда, во время штурма Адаманта, рядом с нами не было никого из Вейсхаупта, - голос Хоук редко становился таким низким и недобрым, но вот оно, дожили, довели – так, наверное, говорят люди, которые собираются кого-то с особой жестокостью убить. – И ведь ни единого письма же не пришло, ни единого слова. Теперь я гадаю, было ли вам действительно все равно – или вы хотели посмотреть, выгорит ли эксперимент Кларель. Вы же тут за принцип «на войне все средства хороши», я так посмотрю.

На самом деле, ей тоже очень хотелось спросить у Андерса, – серьезно спросить, положив ему руку на плечо и заглянув в глаза, как она могла бы позволить себе раньше – как его тело справляется со Скверной, но, во-первых, это был разговор не для свидетелей, а во-вторых, их отношения теперь к этому не располагали. Не то чтобы она много знала о том, как организм должен справляться с нагрузкой, которую налагает на него кровь порождений тьмы, но у Мариан был брат-Страж и друзья в Ордене, и с их слов ей удалось нарисовать почти ясную картину. Кошмары, помутнение рассудка, тревожная неясность в мыслях, проблемы со зрением, темнеющие под кожей вены, пятна по телу – и так по нарастающей, все как заказывали, но в Киркволле Хоук не замечала за Андерсом ничего из того, что могло бы напоминать эти тревожные сигналы. И ей никогда не казалось это странным или анормальным, ведь тогда Мариан была достаточно счастлива и беззаботна, чтобы просто радоваться тому, что Андерс в порядке.
Конечно, за семь лет многое могло измениться - или не измениться вовсе, но теперь у Хоук не было никакой возможности это проверить.
А еще ей хотелось узнать, где он был, когда Стражи пускали себе кровь и дружно сходили с ума; как понял, что Зов Корифея – это искусная обманка, а не настоящий предвестник близкого конца, и слышал ли он его вообще; почему не пошел прямым ходом на Глубинные тропы и не самоубился там прежде, чем все прояснилось – неужто так сильно хотел жить? После всего, что было? Удивительная целеустремленность, Хоук вон сама в последнее время еле-еле ноги волочила.

Сенешаль Айне как-то опасно сузила на нее свои льдистые глаза, но ничего не сказала. Это было хорошо: финальный словесный рывок отнял у Хоук те малые крохи сил, что она скопила после подъема к крепости, а еще вдобавок ко всему у нее теперь болела голова и урчал живот. Ей хотелось помыться, покушать, проведать пса, а потом лечь спать и проснуться где-нибудь в совершенно другом месте, за тысячи миль отсюда, где не будет ни Мора, ни Стражей, ни Андерса с его смешной обгорелой курточкой, на которого невозможно было смотреть без боли – та же внешняя невозмутимость в его присутствии давалась Хоук с большим трудом.   

- А впрочем, - обессилев, Мариан уронила себя в кресле, опустила злой и упрямый взгляд на бумаги, аккуратной стопкой сложенные у сенешаля на столе, - какая сейчас разница. Вы сами сказали, что у вас недостаточно доказательств, чтобы с уверенностью говорить о Море. А Андерсу вы ничего не сделаете, - Хоук было намного легче говорить о нем так, как будто он не сидел сейчас с ней в одной комнате. – До суда, по крайней мере. А суда я дождусь.
Монна Айне, до того наблюдавшая за ней с внимательной настороженностью, вдруг пошевелилась, коротко выдохнула и покачала головой.
- Я все еще помню ваш первый визит в Вейсхаупт. Не вижу смысла с вами спорить, монна Хоук, - сенешаль подобралась, посерьезнела и протянула руки к своим бумагам – вот так, просто, как будто не она только что перевернула чьи-то жизни шокирующими новостями. – Как и обсуждать те дела Ордена, что вас не касаются. Я уже сообщила достаточно.
- Более чем, - уныло согласилась Мариан, рассеянно коснувшись пальцами зудящего пореза на щеке. – Что там по датам? Когда планируем играть в трибунал?
Хоук не могла поверить в то, что ее чувство юмора дало о себе знать в такой подходящий момент, но, опять же - дожили, довели.
- Через неделю, полагаю, - не разделяя веселья Мариан, едва пожала плечами сенешаль, неторопливо рассортировывая свои бумаги. Хоук уставилась на нее, как на статую Андрасте, которая вдруг ожила и заговорила.
- Так… скоро?
- Его виновность не вызывает никаких сомнений, так что не вижу смысла откладывать это дело, - Айне оторвала взгляд от бумаг и посмотрела сначала на Андерса, потом – на Хоук. – Если, конечно, вам нечего добавить к тому, что мы уже обсудили. При всем уважении, но мне бы хотелось вернуться к работе.

+2

11

Острие вздернутой брови сенешаля едва не вызвало у Андерса злой смешок.
О, свою уникальность он как раз-таки осознавал — в достаточной мере для того, чтобы не видеть в этом ничего хоть сколько-нибудь положительного; он давно чувствовал себя в свободном падении, и каждый раз, когда казалось, что хуже быть уже просто не может, где-то вдруг снова обнаруживался очередной печальный рекорд.
Андерс понимал, что Айне рассматривает его жизнь только как разменную монету в грядущем противостоянии с Мором. Понимал и принимал это как должное, как единственно возможное в подобной ситуации, когда за его спиной оставались все незакрытые долги со Стражами, а сам он оказался уже не тем человеком, с которым можно было бы разговаривать на равных. Он не почувствовал бы себя уязвленным, скажи она об этом прямо и открыто; вот только говорила эта чудесная женщина так, словно он только и занимался, что искал рациональное применение своим выдающимся качествам. 

Странное дело: сначала она припечатала их страшными новостями, выбила весь дух и наградила неподъемным грузом неутешительных мыслей, а теперь вдруг принялась рассуждать в туманном и отдаленном ключе, подбираясь близко к сути, но так и не касаясь ее напрямую. Слова ее, покатые и гладкие, словно вылизанные морем камни, ударялись куда-то о свод черепа, и Андерс все еще не находил в них никакой конкретной ясности; или просто у него уже совсем не осталось сил на домысливание и проведение точных параллелей.

Но ответить хоть что-нибудь он уже не успел.
Одно из тех качеств, которым Мариан запомнилась ему с самого начала — в те бесконечно далекие от них, настоящих, времена, когда Киркволл еще не дошел до своего закономерного итога, не подкосился и не рухнул навзничь, как обезглавленный — было неумение оставаться в стороне и просто наблюдать за естественным ходом вещей, зачастую не самым приятным, но зато не требующим никаких усилий и моральных затрат. Любой другой выбрал бы путь принятия как должного, наиболее простой и потому лежащий прямо перед глазами; но Хоук никогда не смолчала бы там, где все тот же любой другой взял бы смысловую паузу, из соображений безопасности, общепринятого здравого смысла или чего-либо еще. У нее не доставало равнодушия — и если когда-то это очаровало его настолько, чтобы пренебречь заранее принятыми условностями, то сейчас… 
Сейчас Андерсу стало нехорошо. Ему не было хорошо и до этого, странно было бы полагать, будто что-то способно измениться так стремительно; но даже спустя восемь лет Мариан оставалась слишком небезразличной, слишком правильной даже в самых несдержанных словах, слишком настоящей.
Слишком собой. И это тоже было тяжело.
Интересно, что случилось бы, не окликни он ее в Хоссберге, поддайся малодушному порыву пройти мимо — забавно, что ничего подобного ему даже не пришло в голову, настолько его тянуло тогда сказать, сделать хоть что-нибудь. Наверное, это был один из тех случаев, когда ситуация замыкается по кругу — обстоятельства  могли измениться, но все равно их невеселая встреча должна была произойти, именно так или не совсем. 
Фаталистичные настроения являлись прямым порождением всех этих разговоров, про потаенные страхи Серых Стражей и про границы допустимой морали, дальше за которой лежали только примитивные человеческие инстинкты. 
Всех этих разговоров, дающих понять, как стремительно тает маячившая прямо перед глазами виселица; ну, с долгосрочным планированием ему в принципе не везло никогда.

Поэтому пока Хоук спорила — многословно и резко, против мертвенной невозмутимости замершего лица Айне, Андерс чувствовал себя мошкой, запаянной в горячей смоле. Он уставился в потолок, тщетно надеясь увидеть там не каменные своды — высокое, чистое небо, белые облака — и в ушах у него шумело так, словно в ответ на его мысли потолок действительно стал осыпаться, чтобы придавить их всех.
Он не понимал, зачем (почему) Мариан продолжает его защищать, даже если позиция монны сенешаля и противоречит ее убеждениям — или просто боялся понимать; после всего того, что случилось, другая с удовлетворением следила бы за всем происходящим, не пытаясь ни вмешаться, ни что-либо изменить.

«Так скоро», — сказала Мариан после, и в ее голосе не было совсем никакой иронии.
«Так нескоро», — подумал Андерс сразу вслед за ней. То, что она была преисполнена решимости присутствовать на суде, было еще одним обстоятельством, которое намеревалось его добить.
Но… наверное, это было хотя бы справедливо.
Потому что если говорить начистоту, настоящее право судить имела здесь только она.

Ненадолго воцарившаяся тишина была какой-то ненормальной. Казалось, будто единственным морально здоровым человеком здесь оставалась только сенешаль Айне, принявшаяся перебирать свои бумаги с таким видом, будто бы только что выполнила ежедневный план по возведению в состояние смятения любых нежеланных визитеров — разумеется, ей не было никакого дела до чужих драм.

— На самом деле, — Андерс задумчиво перевел взгляд с потолка ко всем собравшимся, как будто только сейчас с опозданием опомнился после всех изречений Хоук. — Вы как будто пытались дать мне право выбирать. Но все мы знаем, что это не так.
Если бы Хоук не было здесь — и если бы она не выглядела такой измотанной, он бы наверняка нашелся, что еще сказать. В мире, сотканном из роковых поступков, жестоких случайностей и неотвратимых событий, всегда находилось какое-то последнее веское слово.
Но не сейчас. Андерс посмотрел на Мариан снова — быстро и мельком, но проклятая царапина все еще не давала ему покоя, как та самая мелкая деталь, непременно напоминающая о разительно изменившемся и утраченном; перевел взгляд на Айне и просто покачал головой.
— У меня больше нет вопросов, — он развел руками, чтобы не добавлять ничего больше; cлова ему сейчас удавались с трудом, из-за необходимости удерживать самоконтроль в том числе, но это было не столь важным.
Ему не хотелось мучить Мариан. Ему не хотелось, чтобы она себя мучила. 
Все равно от монны сенешаля больше нечего было добиваться; и если только суд расставит все по своим местам, то пусть будет так.

+2

12

У этого сна, чудовищного и сумбурного, который упорно прокручивался перед глазами у бодрствующей Мариан, не было имени: этот кошмар просто был и просто продолжался, и Хоук уже не знала, как с ним бороться. Многое ее бесило, – то, как Андерс, безмятежный и безразличный, пялится в потолок, будто ему море по колено; то, как Айне перебирает свои шелестящие бумажки; то, как свет, бьющий в лицо из окна за спиной сенешаля, раздражает зрение – но ей надоело спорить; она уже готова была уступить, лишь бы все это закончилось.
В конце концов, какой смысл надрываться и агонизировать за человека, которому все равно, что с ним будет, а недовольство текущим бедственным положением дел ничего не изменит.
Смысл есть, напомнила себе Хоук – это в ней говорили упрямство и злость, отупевшие из-за усталости, но на самом деле никуда не девшиеся. Сейчас ей нужно было вернуть голову на место: в подавленном состоянии из ее рук никогда не выходило дельных дел.
 
Когда разлившаяся по груди бледная боль сделалась невыносимой, а молчание чересчур гнетущим, Хоук поднялась с места с той раздраженной порывистостью, какую сложно ожидать от человека, страдающего переутомлением и пассивной агрессией ко всему сущему. Она не хотела больше ничего объяснять, потому что дальнейшие разборки грозились обернуться выяснением отношений на кулаках, так сильно у Мариан чесались руки – у нее-то, такого миролюбивого и гибкого человека.
Да в жопу миролюбивость.
Хоук не удостоила Андерса даже взглядом: стремительно прошла мимо, трижды громко постучала в дверь, чтобы ей отворили снаружи и стрелой вылетела из кабинета, чуть не сбив с ног караульного Стража – бедолага едва успел вручить ей посох.
Дверь хлопнула не сразу, потому какое-то время еще было слышно, как быстро спускается Хоук по ступеням, почти бежит; вплоть до того момента, как шаги совсем стихли, а дверь, наконец, кто-то прикрыл, чтобы не впускать сквозняк.

Айне, потревоженная шумом, оторвалась от своих бумаг и посмотрела на закрывшуюся за Мариан дверь каким-то странным, почти ничего не выражающим взглядом – и все равно в нем было мало приятного; верно предположить, что монну сенешаль совершенно не трогают чужие бурные реакции, как и то, что она только что приговорила кого-то к смерти.
Потом она посмотрела на Андерса.
- В таком случае, вы можете идти. Стражи вас сопроводят, - казалось, что Айне готова была проявить некое подобие учтивости к человеку, который дождался ее позволения уйти. – Полагаю, в темнице и кандалах нет нужды – в крепости не так много людей, чтобы я могла позволить им бездельничать в подземельях, карауля вас. К тому же, - она кивнула Андерсу, тем самым давая понять, что разговор окончен, - из Вейсхаупта не так просто сбежать.
Была какая-то фундаментальная уверенность в ее словах. Уверенность в том, что дело вовсе не в невозможности выбраться за крепостные стены без подельника, а в том, что сбегать никому и не захочется.

Пришедшие Стражи и впрямь отнеслись к Андерсу мягче чем в тот раз, когда они провожали его наверх на сенешальский суд; это, впрочем, никак не мешало им смотреть на него если не с презрением, то с подчеркнутым безразличием. Получив распоряжения от монны Айне, – проводить дезертира до пустых комнат в казармах, ограничить его передвижение по крепости, то же самое передать монне Хоук, если она изволит послушать – Стражи торопливо выпроводили Андерса из кабинета; никому не хотелось задерживаться у сенешаля дольше необходимого.
Спуск вниз был все таким же тихим, пробивающийся сквозь бойницы солнечный свет потускнел и грел уже не так ядовито, как раньше – теперь по коридорам гуляла мертвецкая прохлада, и это хорошо отражало похоронные настроения всех тех, кто жил в этой крепости: будь то постоянные обитатели или временные посетители.
Один из таких временных посетителей ждал их внизу.

Остановившись у одного из потертых гобеленов, развешанных по стенам в просторном коридоре, предваряющем выход во двор, стояла Хоук и внимательно изучала полотно. Вид у нее был поспокойнее, чуть мрачный и хмурый: она до сих пор не спрятала посох в ремни и опиралась на него, как на походную трость – так, как будто в любой момент готова была вступить в бой. Или упасть.
Стоило ей услышать чужие шаги, как она по-птичьи резким движением повернула голову на звук.
Нет, выглядела она вовсе не мрачно и не хмуро: это была усталость, вмиг состарившая острые и волевые черты ее лица на несколько лет.
Она не стала дожидаться, когда серостражеский конвой направится к дверям и пройдет с ней рядом, но все-таки посмотрела на Андерса издали - даже такой взгляд вскользь потребовал от нее немалых волевых усилий.
Глаза у Хоук были все такие же ясные и голубые, почти горели на бледном лице, но сейчас не выражали ничего вообще: то ли она злилась и из упрямства держала лицо, то ли просто не находила в себе сил на сколь-нибудь сходную с человеческой – или с собой обыкновенной - реакцию.
Довольно скоро она отвернулась; отошла от гобелена, быстрым уверенным шагом миновала остаток коридора, отделяющий ее от дверей.
И вышла прочь.

На старом полотне, которое привлекло внимание Хоук, Архидемон, расправив шипастые крылья, нависал над охваченным пламенем городом - кто-то расстарался даже на беспорядочно бегающих людей и застывшие в полете стрелы; это была тонкая, кропотливая работа, пусть и производила эффект столь гнетущий.
Вышитую белым Церковь огонь не брал, но по ней кровью тянулись красные тонкие ниточки – как символичное напоминание о том, что Мор был порожден людской жадностью и ниспослан Создателем в наказание людям.
Вот только Хоук увидела за всем этим совершенно иной посыл.

+2


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Великий Архив » Кровь на песке [27 Дракониса, 9:45 ВД]